Анри засмеялся:

— Ты воображаешь, что коммунистам нужна твоя шкура?

— Но моя шкура их не терпит, — сказал Жюльен. — Я очень чувствительный. — Он повернулся к Скрясину: — Я ни у кого ничего не прошу. Я радуюсь жизни, пока жизнь радует меня. Если она станет невозможной, я отдам концы.

— Ты покончил бы с собой, если бы коммунисты пришли к власти? — с интересом спросил Анри.

— Да. И настоятельно посоветовал бы тебе сделать то же самое, — ответил Жюльен.

— Невероятно! — сказал Анри. Он с изумлением взглянул на Жюльена. «Тебе кажется, что ты шутишь с приятелями, и вдруг замечаешь, что один из них принимает себя за Наполеона!» — А скажи мне, что ты сделаешь в случае голлистской диктатуры?

— Я не люблю ни речей, ни военной музыки, но как-нибудь выкручусь с помощью небольшого количества ваты в ушах.

— Ясно. Так вот, я скажу тебе одну вещь: ты кончишь тем, что вынешь вату и станешь аплодировать речам.

— Тебе известно, что меня нельзя заподозрить в любви к де Голлю, — сказал Скрясин. — Но ты не можешь сравнить, какой была бы Франция голлистов и Франция сталинизированная.

Анри пожал плечами:

— О! Ты тоже, тоже скоро начнешь кричать: «Да здравствует де Голль!»

— Не моя вина, что антикоммунистические силы сплотились вокруг военного, — возразил Скрясин. — Когда я хотел объединить левые силы против коммунистов, ты отказался.

— Раз уж ты стал антикоммунистом, почему бы тебе не стать милитаристом? — спросил Анри. И раздраженно добавил: — Какие левые силы! Ты говорил: есть американский народ, профсоюзы. А в своих статьях ты защищаешь Маршалла и иже с ним.

— В настоящий момент разделение мира на два лагеря является фактом, и мы вынуждены выбирать либо Америку, либо СССР.

— И ты выбираешь Америку! — сказал Анри.

— В Америке нет концентрационных лагерей, — ответил Скрясин.

— Опять эти лагеря! Вы заставляете меня жалеть о том, что я поднял о них вопрос! — сказал Анри.

— Не говори так: это самый достойный поступок, который ты когда-либо сделал, — заметил Ламбер, еле ворочая языком; он пил уже второй стакан, а спиртное выносил плохо.

Анри пожал плечами:

— И чему это послужило? Правые использовали лагеря, дабы заставить коммунистов мучиться нечистой совестью, словно находили в этом оправдание себе! Стоит завести разговор об эксплуатации, о безработице, о голоде, как они тут же отвечают: а трудовые лагеря? Если бы их не существовало, они бы выдумали эти лагеря.

— Но дело в том, что они существуют, — сказал Скрясин, — как это ни прискорбно.

— Мне жаль людей, которые не скорбят по этому поводу! — ответил Анри. Ламбер внезапно встал:

— Прошу прощения, у меня встреча.

— Я с тобой, — сказал Анри, поднимаясь вслед за ним. — Пойду спать.

— Спать! В такое-то время! И в такую ночь! — воскликнул Жюльен.

— Это великая ночь! — сказал Анри. — Но я хочу спать. — Кивнув, он направился к двери.

— Где у тебя встреча? — спросил он Ламбера.

— Нет у меня никакой встречи. Но мне надоело. С ними неинтересно, — сказал Ламбер и со злостью добавил: — Когда можно будет провести вечер без разговоров о политике?

— А мы и не разговаривали, мы несли чепуху.

— Несли чепуху о политике.

— Я предлагал тебе пойти в кино.

— Политика или кино! — возмутился Ламбер. — Неужели на земле действительно нет ничего другого?

— Думаю, есть, — ответил Анри.

— Что?

— Очень хотелось бы это знать!

Ударив ногой об асфальт тротуара, Ламбер спросил довольно настойчиво:

— Не хочешь выпить по стаканчику?

— Давай выпьем.