С разочарованным видом Скрясин пожал плечами и сделал знак метрдотелю:

— Еще бутылку. — Он снова украдкой разглядывал старого эмигранта. — Вас не поражает это лицо? Мешки под глазами, морщинистый рот — все признаки упадка; до войны на нем еще сохранялись следы надменности; однако слабоволие и сословная подлость вместе с предательством подтачивают их.

Скрясин не спускал с метрдотеля завороженного взгляда, и Анри подумал: «Это его илот». Он тоже бежал из своей страны, и дома его называли предателем; этим-то, безусловно, и объяснялось тщеславие Скрясина: у него не было ни иной родины, ни иного свидетеля, кроме себя самого, и, следовательно, ему требовалось убедиться, что где-то в мире его имя что-то значит.

— Анна! — воскликнула Поль. — Какой ужас!

Анна вылила свою рюмку водки в бокал шампанского.

— Это оживляет шампанское, — пояснила она. — Попробуй, тебе понравится.

Поль покачала головой.

— Почему ты ничего не пьешь? — спросила Анна. — Когда пьешь, становится веселее.

— Когда пью, я пьянею. Жюльен рассмеялся.

— Вы напоминаете мне одну девушку — очаровательную девушку, которую я встретил у двери маленького отеля на улице Монпарнас. «О! Жизнь меня убивает...» — говорила она.

— Она этого не говорила, — возразила Анна.

— Но могла бы сказать.

— Впрочем, она права, — заявила Анна поучительным тоном пьяницы. — Жить — это понемножку умирать...

— Да замолчите же ради Бога! — взмолился Скрясин. — Если сами не слушаете, дайте хоть мне послушать!

Оркестр как раз яростно заиграл «Очи черные».

— Пускай бередит себе сердце, — сказала Анна.

— На осколках разбитого сердца... — прошептал Жюльен.

— Да замолчите наконец!

Они умолкли. Устремив взор на танцующие пальцы скрипача, Скрясин с потерянным видом внимал какому-то давнишнему воспоминанию. Он считал проявлением мужества навязывать свои капризы; однако ему уступали, словно нервозной женщине, такая покорность должна была бы насторожить его, возможно, и настораживала. Анри улыбнулся, глядя на Дюбрея, барабанившего пальцами по столу; его учтивость казалась неиссякаемой, если ее не подвергали чересчур долгому испытанию, в противном случае быстро замечали, что у нее есть пределы. Анри очень хотелось побеседовать с ним спокойно, но нетерпения он не испытывал; он не любил ни шампанское, ни цыганскую музыку, ни эту фальшивую роскошь: и все-таки чем не праздник — сидеть в два часа утра в общественном месте. «Мы снова у себя дома», — подумал он. Анна, Поль, Жюльен, Скрясин, Дюбрей: «мои друзья»; слово радостно искрилось в его сердце, словно рождественский огонек.

Пока Скрясин бешено аплодировал, Жюльен увлек Поль танцевать; Дюбрей повернулся к Анри:

— А люди, которых вы там видели, надеются на революцию?

— Надеются; к несчастью, Салазар не падет до тех пор, пока не прогонят Франко, а американцы, судя по всему, с этим не торопятся.

Скрясин пожал плечами:

— Я понимаю, что у них нет желания создавать коммунистические базы на Средиземном море.

— Из страха перед коммунизмом ты готов принять Франко? — с недоверием в голосе спросил Анри.

— Боюсь, что вы не совсем понимаете ситуацию, — сказал Скрясин.

— Успокойтесь, — весело ответил Дюбрей, — мы прекрасно ее понимаем. Скрясин открыл было рот, но Дюбрей со смехом остановил его:

— Да, вы смотрите далеко, и все-таки вы не Нострадамус; о том, что произойдет через пятьдесят лет, вам известно не больше, чем нам. Зато не вызывает сомнений тот факт, что в настоящий момент сталинская опасность — это американская выдумка.