Входная дверь только что открылась и вновь закрылась. Вернувшись с покупками, Поль осторожно двигалась по комнате. Он откинул одеяло. «Если бы я жил один, то выиграл бы немало часов!» Никаких пустых разговоров, никаких привычных трапез: просматривая свежие газеты, он пил бы кофе в маленьком бистро на углу и работал бы до того момента, когда надо было идти в редакцию: бутерброд заменял бы ему обед; закончив работу, он бы наспех ужинал и читал до глубокой ночи. Тогда ему удалось бы одновременно заниматься «Эспуар», своим романом и чтением. «Я поговорю с Поль прямо с утра», — решил он.

— Ты хорошо спал? — весело спросила Поль.

— Отлично.

Напевая, она ставила на стол цветы; после возвращения Анри она всегда была подчеркнуто веселой.

— Я приготовила тебе настоящий кофе, и осталось свежее масло. Он сел и стал намазывать маслом ломтик поджаренного хлеба.

— Ты ела?

— Я не хочу.

— Ты никогда не хочешь есть.

— О! Я ем, уверяю тебя; я прекрасно ем.

Он откусил бутерброд; как быть? Не мог же он кормить ее с помощью зонда.

— Ты рано поднялась.

— Да, я не могла больше спать. — Она положила на стол толстый альбом с золотым обрезом. — Я воспользовалась этим временем, чтобы вставить твои португальские фотографии. — Она открыла альбом, показав на лестницу в Браге: на ступеньке сидела улыбающаяся Надин. — Видишь, я не пытаюсь бежать от действительности, — сказала она.

— Я прекрасно это знаю.

Она не бежала от действительности, она ее просто не замечала, и это приводило в еще большее замешательство. Поль перевернула несколько страниц.

— Даже на детских фотографиях у тебя уже была эта недоверчивая улыбка; как ты на себя похож!

Когда-то он помог ей собрать эти воспоминания, сегодня они казались ему бесполезными; его раздражало, что Поль все еще упорствует, откапывая их и бальзамируя.

— Вот ты, когда я с тобой познакомилась!

— Вид у меня не шибко умный, — заметил он, отодвигая альбом.

— Ты был молод, ты был требователен, — сказала она.

Поль встала перед Анри и произнесла с неожиданным запалом:

— Зачем ты дал интервью «Ландемен»?

— А-а! Появился свежий номер?

— Да. Я принесла его. — Она сходила за журналом в глубь комнаты и бросила его на стол: — Мы решили, что ты никогда не будешь давать интервью.

— Если следовать всем решениям, которые принимаешь...

— Это было серьезным. Ты говорил, что, когда начинают улыбаться журналистам, значит, созрели для Французской академии.

— Я много чего говорил.

— Я ощутила физическую боль, когда увидела твою фотографию, выставленную напоказ в газете, — сказала она.

— Ты радуешься, когда видишь там мое имя.

— Прежде всего, я не радуюсь. К тому же это совсем другое.

То была не единственная непоследовательность у Поль, но эта вызывала у Анри особое раздражение: она желала, чтобы он был самым знаменитым из всех мужчин, и делала вид, будто презирает славу; а все потому, что упорно воображала себя такой, какой он некогда представлял ее себе: непостижимой, возвышенной, хотя она, разумеется, как все, жила на земле. «А это не очень веселая жизнь, — подумал Анри с неожиданной жалостью, — вполне естественно, что ей требуется компенсация».

— Я хотел помочь этой девчонке; она из начинающих и плохо справляется, — примирительным тоном сказал он.

Поль нежно улыбнулась ему:

— К тому же ты не умеешь говорить «нет».

В ее улыбке не таилось никакой задней мысли; он тоже улыбнулся:

— Я не умею говорить «нет».