— Я вынужден это сделать, — со вздохом сказал Дюбрей. Он встал и широко улыбнулся Поль: — Вы не хотите пройтись со мной?

— И куда же? — спросила Поль.

— Не важно куда; ночь стоит прекрасная, настоящая летняя ночь.

— Нет, мне хочется спать, — весьма нелюбезно ответила Поль.

— Мне тоже, — сказал Анри.

— Ничего не поделаешь, пойду гулять один, — молвил Дюбрей, направляясь к двери. — До субботы.

— До субботы.

Анри запер дверь; когда он обернулся, Поль стояла перед ним с перекошенным лицом:

— Это безумие! Он хочет украсть твою газету!

— Послушай, речь идет не о краже, — запротестовал Анри. Он нарочито зевнул; именно в подобных случаях он не переносил споров с Поль: когда она разделяла его мнение. Он тоже был рассержен: что за странный фокус! Довольно было Дюбрею потребовать газету, чтобы у него появились права на нее. «Ему плевать на мое личное неприятие; его дружба немногого стоит, если он решил кого-то использовать».

— Тебе следовало выгнать его, — возмущалась Поль. — Никогда он не будет принимать тебя всерьез, для него ты вечно останешься юнцом, которого он ввел в литературу и который обязан ему всем.

— В конце концов, он не требует ничего сверхъестественного, — возразил Анри. — Я состою в СРЛ и руковожу «Эспуар»: скорее это нормально — объединить и то и другое.

— Ты уже не будешь хозяином самому себе, тебе придется получать от них приказы. — Голос Поль дрожал от возмущения. — К тому же ты по уши погрязнешь в политике, у тебя не останется ни минуты для себя. Ты и без того жалуешься, что у тебя не хватает времени на роман...

— Не волнуйся так, еще ничего не решено, — продолжал Анри. — Я же ведь не сказал, что согласен.

Обида Анри рассеивалась по мере того, как он слушал протесты Поль; сама их горячность выявляла несерьезность доводов, а это были как раз те доводы, что перебирал в уме сам Анри. «Я восстаю, потому что опасаюсь быть затянутым политикой, потому что боюсь новой ответственности, потому что желаю иметь свободное время, а главное, оставаться хозяином своей газеты». Словом, причины весьма ничтожные. И когда на следующий день Анри пришел в редакцию, в глубине души он надеялся, что Люк подскажет ему что-нибудь получше. Но Люк был выбит событиями из колеи. Лашом, безусловно, оказал «Эспуар» недобрую услугу; шли разговоры, будто Анри находится под влиянием коммунистов; это тем более вызывало раздражение, что в настоящий момент он ставил им в упрек множество вещей: путаницу, которую они создавали, смешивая Сопротивление и партию, их шовинизм, демагогию их предвыборной пропаганды, бессовестное попустительство и необоснованную суровость в отношении коллаборационистов. Однако правые газеты с готовностью использовали создавшуюся двусмысленность; многие читатели жаловались, Ламбер требовал принять меры, большинство сотрудников газеты испытывали неловкость, Люк — тоже. «Один ярлык вместо другого, — сказал он в ответ, когда Анри объяснил ему ситуацию, — уж лучше, пожалуй, представлять СРЛ, чем прослыть коммунистами». Таково примерно было всеобщее мнение. «Лично я не верю ни СРЛ, ни компартии, это одно и то же, — заявил Венсан. — Решай по своему усмотрению».

«Словом, все они согласны, — пришел к выводу Анри, когда вернулся в свой кабинет. — Они не видят причин отказываться». Сердце его сжалось: значит, ему придется согласиться. СРЛ нуждалось в газете и давало шанс, которого они не имели права упускать. Мир колебался между войной и миром, будущее, возможно, зависело от трудноучитываемых моментов, и было бы преступлением не испробовать все в пользу мира. Анри взглянул на письменный стол, кресло, прислушался к гулу ротационных машин, и ему вдруг почудилось, будто он очнулся от беспечного сна.