— А я тебя сразу предупреждала, что так и произойдет, — заговорила мадам. — С твоей стороны было большой ошибкой сказать ей правду. Мне не следовало допускать этого разговора.

— Но она должна была знать, — пожала плечами Бернарда.

Сейчас обе женщины говорили спокойно, не спорили, как вчера, не сверкали друг на друга глазами как заклятые враги. Тревога за Исабель и сознание того, что они нанесли ей душевную травму, отодвинули на задний план вопрос, кого теперь Исабель будет называть матерью. Сейчас они были союзниками.

— Нет, Бернарда, Исабель незачем было знать все это, — подумав, произнесла мадам Герреро. — Ты слишком поторопилась выложить ей правду. Она могла бы жить дальше счастливо, как жила до сих пор. Если даже она и не поверила тебе вчера, все равно сомнения будут раздирать ее на части. Она уже не сможет относиться к тебе, как раньше, а ведь она по-своему любила и уважала тебя. Как будет дальше? Не знаю, найдет ли она новое отношение к тебе. По-моему, нас всех устраивал тот вариант, когда Исабель оставалась в неведении.

— Мадам… — начала было возражать или оправдывать себя Бернарда, которая до этого стояла посреди комнаты, не зная, куда себя деть. Но мадам прервала ее движением руки.

— Но продолжать после всего случившегося старую игру уже бессмысленно, — с горечью сказала она. — Пусть будет то, что есть. — В голосе ее звучали сожаление и боль утраты. — Ничего, увы, нельзя уже вернуть назад. — Она повернула голову к Бернарде. — Мы совершили с тобой большую ошибку, Бернарда, очень большую ошибку.

— Ошибку? — Бернарда была не согласна с этим. — Все, что мы делали, делали для нее и ради нее, — возразила она. — Даже сам Господь Бог не сможет усомниться в чистоте наших помыслов в отношении Исабель.

— Не стоит поминать Господа Бога. Ответственны лишь ты и я, — заметила мадам Герреро. — Только мы с тобой ответственны за все. И если Исабель возненавидит нас с тобой на всю оставшуюся жизнь, то именно этого мы и заслуживаем.

— Нет, только не это. — Бернарда сжала на груди сложенные вместе кисти рук, что побелели костяшки пальцев, и, прикрыв глаза, подняла лицо кверху, словно просила мысленно у Бога не допустить этого наказания, которое казалось ей страшнее смерти. Всю жизнь она посвятила, пусть тайно, своей дочери и теперь в обмен на это может получить лишь ненависть и презрение. — Я не смогу перенести ненависть своей дочери, — шептала она дрожащими губами, — нет, только не это, Господи!

Наступившее утро принесло Исабель тепло солнечных лучей, которые быстро ее отогрели. Но тепло не принесло ей душевного успокоения. Она еще долго вспоминала мальчишку, с которым познакомилась возле бара. Она не знала, что такое спешить ранним утром, еще затемно, к открытию бара, чтобы получить чашку кофе с молоком бесплатно, не ходила в грязной и рваной одежде, но у нее было, кажется, много общего с этим Тито. У мальчика нет отца, и у нее тоже. У него нет матери, и она сейчас между двух огней, а значит, ни тот, ни другой не греет…

Она решила взять такси, потому что ноги уже больше не подчинялись ей. Может быть, решение вернуться домой возникло у нее под впечатлением как раз этой встречи с мальчишкой. Исабель поняла, что не смогла бы жить так, как живет маленький Тито. Вернее, уже не сможет. Если бы ей было столько лет, сколько ему, то, возможно, она бы смогла привыкнуть к новой жизни. А сейчас уже нет.

Такси быстро мчало ее к дому, в котором она прожила почти двадцать лет. Ранним утром машин на дорогах было немного. Задумавшаяся Исабель не замечала мелькающих за окном автомобиля кварталов.