— Уж не боишься ли ты их, а? — спросил шедший сзади боец.

Прихрамывающий оглянулся.

— Ты прав, я боюсь их!

Случайные атаки маори участились. Воины все смелее нападали на колонну, не давая участникам экспедиции покоя в лесу. Иногда словесные уколы, доносившиеся до колонны из леса, были хуже пуль, поскольку поражали всех сразу. Только выстрелы самых метких бойцов позволяли колонне идти дальше.

Уильямсон приказал не тратить напрасно порох и свинец. Издевательства со стороны маори продолжались, заставляя выносить смех и оскорбления всю дорогу в Окленд. Каждая фраза была отборной, на вполне приличном английском языке.

Войдя в город, колонна имела жалкий вид. Раненых отправили в больницу. Никаких приказов разойтись не последовало. Строй рассыпался. Люди просто вернулись кто домой, кто в свою лавку, кто на ферму, а кто на корабль. Экспедиция потеряла около четверти сил убитыми и ранеными. Большая часть оставшихся в живых вернулась ослабевшей от голода и недосыпания.

Это был грустный, унылый опыт для каждого участника похода. Но хуже всего пришлось Тобиасу Халлу.

Вместо ожидаемого Халлом пожилого слуги-маори на пороге появилась удивительно молоденькая ирландка в зеленой с белым форме. Она с любопытством оглядела посетителя и осторожно посмотрела на роскошный экипаж, ожидавший на противоположной стороне улицы. Со своей стороны Халл старался смотреть мимо нее. В холле за спиной девушки стоял знакомый запах прекрасных ковров и полированной мебели.

— Сэр? В чем дело?

— Скажите… — он глотнул и начал снова. — Скажите мистеру Коффину, что Тобиас Халл хочет иметь удовольствие поговорить с ним несколько минут.

Горничная медленно кивнула и исчезла в доме. Халл проследил за ее вызывающим задом и задумался, насколько далеко заходят здесь интересы Коффина. Теперь он мог себе это позволить, Но нет, решил Халл. Коффин слишком твердый, слишком сдержанный. Он был шаловливым парнем в молодости, но сейчас стал примерным семьянином. Халл чуть не рассмеялся при этой мысли.

Ему оставалось только ждать.

С годами Роберт Коффин приобрел что-то, с чем он когда-то поклялся не шутить: вкус к роскоши. В результате дома в Окленде и Те Вайроа были забиты самой лучшей мебелью, какую его люди смогли найти в Европе и Америке.

Оригинальные муслиновые занавески уступили место дамасскому шелку. Столик из прекрасного китайского дерева, купленный для Холли, теперь был уставлен дорогим английским серебром. Часы привезли из Франции. На стенах висели изысканные картины. Коффина убедили, что они принадлежали кисти великих мастеров. Великих или нет, но он нашел картины приятными на вид: итальянские развалины в ярком солнечном свете, темные английские леса, лошади и собаки. Любимую картину Коффина нарисовал наименее известный художник. Полотно занимало почетное место над мраморным камином в просторной гостиной. В доме в Те Вайроа находилась копия. Это был портрет Холли Коффин, стоящей на фоне сада. На ней было голубое платье, подаренное ей Робертом много лет назад, атласное, с кружевами. Но оба обычно называли его просто «голубым платьем». Оно струилось вдоль ее фигуры так же, как солнечный свет на итальянских картинах, выделяя все впадинки и выступы, все изящные очертания стройной фигуры, но при этом оно не было вызывающим. Рядом висел маленький портрет Кристофера, Сейчас сын Коффина почти догнал по росту отца, стал симпатичным, худощавым, воспитанным молодым человеком. Он никогда не стал бы моряком. Мужчины знали это. Его комплекция просто не подходила для того, чтобы выдерживать тяготы морской жизни.

Но, не став капитаном, мальчик не превратился в денди, чего так боялся когда-то Коффин.