А Брокендорф тянул свое:

- Все мои деньги я просадил у Тортони в Мадриде. Там чудесные тушеные почки и особенные пирожки с икрой и молоками макрели, каких на всем свете не сыскать...

- Нет, как он пробрался в дом и как вышел?

- Кто? - включился Донон, отвернувшись от Брокендорфа.

- Да проклятый маркиз! Признаюсь, я не могу найти ответа!

Я-то легко дал бы ему ответ, но решил теперь оставить при себе то, что я знал.

- Мое мнение такое, - решительно заявил Донон,-маркиз все время скрывался в своем доме. Как бы он мог в нужное время подать сигнал горящей соломой? Или вы думаете иначе? Тогда раскусите мне этот орешек!

- Но Салиньяк обшарил все уголки, - парировал Эглофштейн. - Ни кошка, ни мышка у него не могла остаться незамеченной. Если бы Болибар прятался в доме, Салиньяк нашел бы его!

- А мои люди, - сообщил Брокендорф, - странным образом обвиняют Салиньяка в том, что герильясы перехватили конвой. Я их толком не понимаю. Они говорят, с тех пор, как Салиньяк у нас, от всего полка отвернулось счастье, они совсем отчаялись.

- Да, и крестьяне, и жители Ла Бисбаля, - подхватил Донон, испытывают перед Салиньяком какой-то страх. Смешно смотреть, как они сворачивают за угол и крестятся, повстречав его на улице, - словно он колдун или у него дурной глаз...

Эглофштейн вдруг насторожился, услышав эти реплики Донона и Брокендорфа.

- Точно? Они крестятся? Избегают его на улицах?

- Да, сам видел. И женщины поскорее уносят детей за двери, если замечают его вблизи.

- Брокендорф! - подумав, продолжил адъютант. - А ты помнишь бунт польских улан под Витебском?

- Да. Они требовали хорошего хлеба и отмены капральских палок.

- Нет! Дело было в другом. Поляки собрались однажды вечером, шумели и кричали, что их командир проклят Богом. Из-за его присутствия в полку появилась чума. Император приказал тогда расстрелять тридцать человек из них - для примера. Их заставили тянуть жребий - белые и черные полоски бумаги из мешочка, потому что зачинщиков не обнаружили... Так вот, тем командиром был именно Салиньяк!

Мы озадаченно молчали. Близился полдень. Свежий, порывистый ветер несся над полями, и в воздухе запахло талым снегом. Вокруг нас скрежетали кирки и лопаты, тихо шуршала осыпающаяся земля.

- Братья! - сказал наконец Эглофштейн после долгого молчания. - Я уже много дней таскаю в голове эту мысль, но сегодня она просто сверлит меня. Я могу на вас положиться? Можно говорить, вы будете помалкивать?

Мы, конечно, пообещали, с любопытством ожидая его соображений.

- Вы меня знаете, - начал капитан. - И знаете, что я презираю все дурацкие суеверия. Мне дела нет до Бога и святых, и заступников, и любых сказочных небесных существ, которыми там населен рай. Не смейся, Донон, и не перебивай меня! Я так же внимательно читал "Истинное христианство" Арндта, как и ты. И "Земное утешение в Боге" Брокеса - тоже. Там много красивых слов, но за ними не стоит никакая реальность...

Донон качал головой. Мы сдвинулись вокруг адъютанта так, что белые конские хвосты на наших стальных шлемах касались друг друга.

- И старых дураков, которые толкуют о неблагоприятных небесных знамениях, о враждебных конфигурациях звезд, вредном влиянии Венеры, Солнца или Треугольника, таких я тоже всегда высмеивал. И гадание, которым занимаются женщины в этой стране, вычитывающие с серьезным видом на ладони человека линию жизни, линию сердца, линию счастья, - все это глупость и обман, хоть испанцы и держат это за стоящий товар... Но одно я знаю. И можете смеяться, но я твердо верю в это, как любой христианин - в подлинность пресуществления хлеба и вина на мессе. Есть люди, которые идут в авангарде гибели. Куда они ни приходят - всюду приносят несчастье и уничтожение.