Но продолжим философствовать. Доказав путем словесной эквилибристики, что законы природы есть законы преступления, что истинная республика — это государство убийц, что выдвинутый республикой лозунг «Свобода, равенство, братство» следует читать «Разврат, воровство, инцест», что с падением монархии история преступлений не прерывается, а, наоборот, берет разбег с новой силой, гражданин Сад, чудом не ставший жертвой революционного террора, ставит точку в своем «мудром трактате», как именуется этот памфлет, устами Эжени.

Эротическое и политическое воспитание девушки «аморальные наставники» завершают действом в духе черного юмора. В будуар является мать Эжени, мадам де Мистиваль, она хочет увести дочь, дабы запретить ей «свободно следовать своим природным наклонностям». Чтобы наказать мадам Мистиваль за неподчинение природе, лакей по приказу заражает ее сифилисом, а затем дочь зашивает ей влагалище, а вокруг ликуют учителя-либертены. Стоит согласиться с теми, кто видит в этой сцене жестокую эротическую пародию на революционные праздники, в центре которых чаще всего была женщина — мать, юная дева, Республика, богиня Разума.

«Философия в будуаре» принесла де Саду немного денег, и он, вдохновленный, продолжил писать, тем более что цензурных запретов на пути его сочинений не стояло. Но его финансовое положение по-прежнему оставляло желать лучшего. Точно неизвестно, на какие доходы он в то время жил, впал ли в нищету, как пишут одни, или все же успешно справлялся с бытовыми трудностями, как утверждают другие, и даже принимал гостей из Прованса, приехавших добиться аудиенции у депутатов. А так как депутаты были знакомыми Констанс, видимо, делами земляков де Сада занималась она. Констанс же и нашла покупателя на Ла-Кост, с которым де Сад давно решил расстаться. После известия о варварском разграблении Ла-Коста он потерял интерес к своей некогда любимой крепости. Теперь сентиментальные детские воспоминания уносили его в Соман. «В Париже у меня работы еще на четыре года, а потом, если Господь еще отведет мне времени, я непременно вернусь умирать в Соман», — писал он Гофриди. Интересно, какую работу он имел в виду? «Новую Жюстину», «Благодеяния порока»?

Купить Ла-Кост захотел член Совета старейшин Жозеф Станислас Ровер, бывший депутат всех выборных органов начиная с 1789 года и по совместительству спекулянт, сколотивший состояние на сомнительных финансовых операциях. Сделка состоялась, но наличности де Сад получил немного: все его владения были в ипотеке, а держательница ипотечных закладных Рене-Пелажи потребовала бывшего супруга приобрести адекватную по доходности недвижимость и переписать закладную, что де Сад скрепя сердце и сделал. В то время отношения де Сада с родственниками были достаточно напряженными. Клод Арман, ставший рыцарем Мальтийского ордена, пребывал на Мальте, занятый делами ордена. Старший сын, Луи Мари, вернулся в Париж, но отношений с отцом практически не поддерживал, жизнь вел рассеянную, такую же, какую в молодости вели его отец и дед. Саду такое поведение сына, с одной стороны, импонировало, а с другой — раздражало: ему казалось, что и жена, и сын обокрали его и теперь проматывали его состояние, в то время как он вынужден был прозябать в нищете. Наследство скончавшихся дальних родственников, которое де Сад захотел прибрать к рукам, от него уплыло, и он в раздражении заявил, что отныне семьи у него не существует.