Никита выдернул бумаги и пихнул их в свою «косуху». При этом из кармана покойника вывалился симпатичный такой импортный бумажник для дедовых людей. Его Никита тоже, как-то машинально пихнул себе во внутренний карман. Проделывал он это сидя на корточках, при этом как-то невзначай пошатнулся и, пытаясь опереться, схватился правой рукой за рукоять пистолета. Блин!

Только тут Никите вспомнилось, что он вызывал сюда милицию. Точнее, дал такое поручение товарищу капитану. Конечно, милиция здесь, похоже, не очень тороплива. Но все-таки минут через десять-пятнадцать она может приехать. И до Никиты дошло, что его могут запросто обвинить во всем, что тут случилось. Замок он трогал? — трогал. Если отпечатки снимут — он готовый взломщик или кто там еще. Если с бумажника — значит, еще и грабитель. За пистолет ухватился — незаконное хранение оружия. Да еще два других пистолета. Поди докажи, что ты их отобрал, рискуя жизнью, накостыляв при этом двум жлобам. Кто его знает, может быть, из этих пистолетов уже не один десяток людей на тот свет отправили? Да и этого, кстати, с ножиком в сердце, могут на Никиту записать. Если очень захотят, конечно.

Все дальнейшее происходило очень быстро, Никита и сам понять не мог, откуда столько прыти взялось. Он перемахнул через забор одним махом и вбежал в бабкин дом.

Старуха похрапывала, даже топота не почуяла. Никита схватил свой рюкзачок и выскочил на улицу. Вовремя выскочил — мигалка милицейской машины уже озаряла голубоватыми сполохами ночную тьму, правда, пока в двадцати метрах отсюда, где-то за пятиэтажкой. Должно быть, сперва заехали в 54-й дом, по адресу, с которого капитан звонил в милицию. Значит, вот-вот явятся сюда. Нет, у Ветрова не было теперь ни малейшего желания оказывать помощь следствию. Потому что, выражаясь языком штатовского правосудия, все, что он скажет, могло быть использовано против него. А Никита вовсе не хотел даже на сутки попадать в камеру. Не говоря о том, чтоб «задержаться» на целых тридцать «по подозрению в совершении преступления». В этот момент он уже не думал ни о дневнике Евстратова, ни о судьбе Василия Ермолаева, ни о Федьке Бузуне с его кладом.

Никита надеялся только на одно: на быстроту своих ног и ночную тьму.

Сначала склон, покрытый жухлой, скользкой, промокшей от дождей травой, его здорово пугал: съедешь по такому, а впереди где-нибудь обрыв… Поэтому Никита спускался осторожно, хватаясь руками за траву. Потом крутизна уменьшилась, и он даже рискнул бегом побежать.

В той стороне, откуда он удирал, небо было посветлее от огней города, и на его фоне довольно четко рисовались силуэты пятиэтажек, с освещенными окнами, и треугольники крыш индивидуальных домишек, стоявших на холме. Однако самое главное — проблески милицейской мигалки переместились и мерцали теперь недалеко от Никиты. Машина стояла рядом с домом Ермолаева, от которого Ветров отбежал, если мерить по склону, всего полтораста метров. Ветер доносил до Никиты неразборчивые голоса и даже — ему это было особо неприятно — лай служебной собаки.

Неожиданно Никита выскочил на тропинку, тянувшуюся наискось и вниз по склону. Идти по ней было намного легче, но при беге ботинки очень громко шлепали. Никите казалось, что милиционеры его топот за версту услышат. К тому же тропинка была сырая, и отпечатки его ботинок на ней наверняка останутся. Тем не менее он все-таки помчался по этой тропинке во весь дух, не зная толком, куда она может его вывести.

А вывела она к мосткам через какую-то жутко вонючую речку, превратившуюся в канаву шириной метров пять. В другое время Никита к таким местам старался на пушечный выстрел не приближаться. Но сзади, на склоне, уже мелькали огоньки фонарей. И собака гавкала. Бежать вдоль речки смысла не имело — собака, если от запаха мусора не сдохнет, догонит его в два счета…

И Никита выбрал мостки.