Помощник трактирщика смотрел на него непонимающим взглядом. Тинрайт пожал плечами и продолжил писать:

«Джила, помощника трактирщика в заведении, известном под названием…»

— Напиши им, что угроза, с которой они столкнулись, куда серьезнее, чем они думают. Нам предстоит война. В доказательство, что я говорю правду, расскажу им о случившемся с дочерью принца Сеттленда и ее приданым. И о том, почему отпустили племянника купца. Только пиши слово в слово.

Тинрайт кивнул и радостно принялся строчить за запинавшимся на каждом слове Джилом. Он заработал большой куш на простейшем деле. Никто не примет всерьез этот бред, тем более королевская семья.

Закончив письмо, Тинрайт передал его Джилу и попрощался с ним. Джил собирался отнести послание в крепость и передать принцу и принцессе — так он сказал. Сам-то Тинрайт знал, что бедняге не пройти дальше изумленного или разгневанного стражника у Вороновых ворот. Пока Джил с топотом спускался по ступеням, Тинрайт размышлял о том, как потратит деньги. Голова больше не болела. Жизнь снова стала прекрасной.

В тот день Джил не вернулся в «Квиллер Минт». А за час до захода солнца королевские гвардейцы арестовали Тинрайта — с чернильными пятнами на пальцах и неистраченной монетой.

22. Королевское назначение

БЕЗЫМЯННЫЕ

Твердые, как камень под землей,

Жужжащие, как осы,

Они слились вместе, как змей клубок.

«Хорошо, что меня хотя бы не сковали цепью», — размышлял Мэтти Тинрайт. Но дела его были плохи. Он чуть не умер от страха, когда гвардейцы явились в таверну, чтобы арестовать его. А потом, когда он впервые увидел темницу замка и почувствовал запах сырости, замшелых камней, человеческих тел, заточенных в этих стенах, ему снова стало дурно. Одно дело — описывать страдания Силаса из Перикала, которого злобный Желтый рыцарь заточил в подземелье, и совсем другое — самому оказаться в тюрьме.

Он тяжело вздохнул, но потом испугался, что вздох примут за жалобу. А ему вовсе не хотелось сердить огромных мрачных гвардейцев. Двое из них разговаривали, присев на низкую скамью, третий стоял возле Мэтти с пикой в руках. Именно этот третий беспокоил его больше всего: солдат поглядывал на пленника с надеждой, что тот попытается сбежать. Тогда его можно будет наколоть на пику, как жареного зайца.

Но поэт не собирался бежать. Его разум настроился на покорность, как стрелка компаса поворачивается на север.

«Даже если замок вдруг рухнет, я все равно останусь сидеть на месте. И злобный сукин сын не найдет повода напасть на Мэтти Тинрайта».

Со своего места он видел Джила, сгорбившегося на полу недалеко от стола стражников. Тинрайт порадовался, что между дверью и Джилом стражников трое, а возле Тинрайта — только один. Значит, настоящим злодеем считали все-таки Джила. Хотя едва ли он напоминал человека, способного убежать. Лицо Джила ничего не выражало: он бессмысленно уставился на стену перед собой, словно сбитый с толку старичок, которого случайно оставили одного на рынке. Тот стражник, что неприязненно поглядывал на Мэтти, подошел к нему поближе, позвякивая кольчугой. Он встал совсем рядом, навис над поэтом, как скала, и аккуратно — но не без умысла — воткнул острие пики в пол, едва не задев пах Тинрайта. Если бы сейчас на Мэтти были его парадные штаны, гульфик оказался бы в серьезной опасности.

— Я видел тебя в «Сапогах барсука», — сказал стражник. Тинрайт смутился. Его беспокоило копье, воткнутое у него между ног, словно победный флаг. Он тут же подумал, что его обвиняют в краже сапог у кого-нибудь из друзей гвардейца.

— Ты меня слышишь, приятель? — спросил солдат.

Мозги Мэтти наконец заработали.