Проснулся Турецкий внезапно, в глубокой ночи, с совершенно ясным, тревожным сознанием.

В палате мертвенным, темно-зеленым, болотным светом светила лампочка над дверью, забранная частой металлической сеткой.

- Двенадцать лет жу-жу. Двенадцать лет жу-жу… Двенадцать лет жу-жу. Двенадцать лет жу-жу. Двенадцать лет жу-жу, услышал Турецкий и понял, что именно это, то ли молитва, то ли причитание, разбудило его.

Прямо напротив него на своей кровати сидел худой и жилистый мужик лет шестидесяти с непропорционально маленькой, какой-то ссохшейся головой. Мужик слегка покачивался в болотных электросумерках. По его в прошлом светлому нижнему белью ходила, как бы качаясь с ним в противофазе, густая тень решетки, защищающей лампочку над дверью. Точно так же по линолеуму скользили свешивающиеся с кривых ног кальсонные завязки, штрипки.

- Двенадцать лет жу-жу. Двенадцать лет жу-жу. Двенадцать лет жу-жу.

Слушать это было невыносимо. Турецкий понял, что все остальные соседи по палате тоже не спят, страдая от причитаний.

Наконец другой старик, который лежал ближе к Турецкому, не выдержал и, спустившись с кровати, встал на колени. Потом вздохнул глубоко, как-то тяжко и, не вставая с колен, заскользил, заелозил к кровати причитающего.

Тот продолжал качаться, ничего не замечая:

- Двенадцать лет жу-жу… Двенадцать лет жу-жу… Двенадцать лет жу-жу…

- Коль, старик, приблизившись к причитающему мужику, робко коснулся его ноги. С Новым годом тебя!

"Молящийся", не говоря ни слова, сильно пнул старика в лоб.

Что- то хрустнуло. Старик, стоявший на коленях, так и полетел навзничь на пол, откинув голову назад и доставая затылком едва ль не до лопаток. Сухо, как биллиардный шар и вместе с тем с каким-то теплым чмоком ударился головой об пол.

Палата мгновенно, враз, загомонила, взорвалась.

"Да он переломил ему шею, понял Турецкий, это шейные позвонки хрустнули".

Палата бесновалась каждый на своей кровати. Вставать в ночи, по-видимому, строжайше запрещалось, понял Турецкий.

Ворвались санитары, заметно пьяные, до этого спокойно спавшие возле поста, у телевизора.

- Что такое?! Почему не спим?

- Каин Авеля убил! захохотал кто-то. В жопу палочку забил!! и сразу же истошно завизжал.

Санитары грубо поддернули вверх, пытаясь поставить на ноги, мертвого старика, но, сколь пьяны они ни были, быстро убедились, что он мертв.

- Сдох, скотина.

Санитар, поддерживавший деда, немедленно отпустил его. Дед упал, дважды стукнувшись головой сначала об кровать, а потом об пол.

Убийца молился все так же, все же восприняв, однако, поздравление с Новым годом и в связи с этим чуть скорректировав текст:

- Тринадцать лет жу-жу… Тринадцать лет жу-жу… Тринадцать лет жу-жу…

- А ну-ка, кыш отсюда все! рассвирепел санитар, уронивший деда. А ну-ка палку щас возьмем…

Все, кроме Турецкого, притворившегося спящим, и продолжавшего "молиться" убийцы выбежали в коридор и там немедленно устроили бенц.

- Убрать его сейчас же, сказал один из санитаров. А то они всю ночь не угомонятся.

Вдвоем они подняли деда, понесли к дверям, бросили на ближайшую к двери койку.

- Пошли за каталкой: на руках нести загребемся.

- Закрой его простыней.

Ушли за каталкой.

И тут Турецкого словно подбросило что-то изнутри.

Вскочив, он быстро схватил мертвого старика под мышки и, уложив на свое место, накрыл его, придав свою позу.

Сам лег на его место у двери, прикрывшись с головою простыней.

Тринадцать лет жу-жу… Тринадцать лет жу-жу… убийца не обратил на маневры Турецкого ни малейшего внимания…

Ввалились санитары и широко распахнули дверь, так что палату залил мертвенный желто-красный свет коридора.