— Он тоже расстрелян. Прямо в кабинете, во время следствия. Вроде бы приказали с него сорвать ордена, а он сопротивлялся.

— А комдив Горячев? И его тоже? — вспомнил я последнего заседателя, командира кавалерийского корпуса.

— Вот о нем сказать точно не могу. Но, по всей вероятности, и он не избежал печальной участи…

По возвращении в Ростов я встретился со знаменитым казачьим командиром генералом Горшковым. Спросил его: знал ли он комдива Горячева?

— Елисея Ивановича? А как же! Он командовал корпусом, который дислоцировался в Проскурове.

— А когда и как он погиб?

— Он умер летом тридцать восьмого года. Мы проводили большое учение, руководил им командующий округом Тимошенко. Был и нарком, Ворошилов. А после учения Горячев почувствовал себя плохо, отпросился убыть в Проскуров. Там и умер. Сердце вроде бы подвело.

Елисей Иванович Горячев был опытным военачальником. Уроженец Дона, он отличался храбростью и мужеством. Всю гражданскую войну провел в седле, в боях вырос до командира кавалерийской бригады. Трижды награжден орденом Боевого Красного Знамени.

Но старый генерал Сергей Ильич Горшков не знал о его кончине всей правды. Предчувствуя недоброе, Горячев добровольно ушел из жизни. Тогда такое случалось нередко…

— Из восьми заседателей того судилища оставались в живых лишь Буденный и Шапошников. Настала очередь Шапошникова…

И тут я, не удержавшись, прервал генерала.

— Но ведь Сталин Шапошникова уважал. Называл по имени-отчеству, никто другой, даже ближайшие соратники, не были удостоены такой чести.

— Это так. Обращался, называя его Борисом Михайловичем. Но зная вероломство Сталина, по этому поводу можно было не обольщаться. Помню, где-то в конце лета я получил распоряжение: срочно выехать в Москву, в Генеральный штаб. Прочитал и екнуло в груди. Все! Много было таких случаев, когда ехали по вызову — и не возвращались. И хотя стояла подпись начальника Генштаба, однако сомнение брало. — Генерал замолк, повертел в руках карандаш. — Жена тоже в панике: начала собирать вещи. Словом, в тот же день я выехал в Москву. Ночью не сомкнул глаз, одолевали мысли да догадки. Зачем понадобился Борису Михайловичу? Ну, если бы вызывали в инженерное управление, было бы объяснимо, но вы-зывал-то сам начальник Генерального штаба! Приехал — и прямо с вокзала на Арбат, в бюро пропусков. Там уже лежал на мое имя заказ на пропуск.

В приемной меня встречает порученец Бориса Михайловича. Он явно возбужден.

— Наконец-то! Командарм о вас уже справлялся.

— А сам он где? — Дверь в кабинет раскрыта и там никого нет.

— Он на квартире, болен. Приказал, товарищ комбриг, немедленно ехать к нему. Вызываю машину. Сейчас сообщу Борису Михайловичу.

Открыла дверь немолодая женщина с привлекательным, но встревоженным лицом.

— Мария Александровна, — назвала она себя и провела в большую гостиную. — Борис Михайлович, к тебе! Садитесь, отдыхайте…

Я сел, взгляд упал на фотографию на стене: молодой, лет двадцати, военный, на петлицах лейтенантские квадраты и эмблема инженерных войск. Сын, — догадался я.

Из соседней комнаты вышел Шапошников: в форме, словно в своем служебном кабинете. Даже ворот кителя застегнут на крючки. Протянул руку, справился, как доехал.

— Не желаете ли перекусить? Мария Александровна быстро приготовит.

— Спасибо, товарищ командарм.

Вижу, что он взволнован, хотя и старается это скрыть. Конечно, ему сейчас не до распития чаев.

— Я вот зачем вас пригласил, Аркадий Федорович, — назвал он меня по имени-отчеству, усаживая против себя в кресло.