В кабинете наступила тишина, затем резко и презрительно прозвучало:

– Милостивый государь, в кан-це-ля-ри-ях, подобных вашей, я не имею обыкновения говорить за других.

И опять все умолкло.

К генералу провели второго арестованного. И тотчас в кабинете загремело отброшенное кресло.

– Господи! Да это вы?! – тонко вскрикнул Добржинский и зачастил фальцетом: – Ах, да это вы, да это вы! Голубчик! Хорошо помню! Одесса… Хорошо помню, голубчик! Держали вас месяцев шесть и выпустили. Ах, Андрей Иванович, Андрей Иванович!

Подоспел подполковник Никольский. На ходу протер запотевшее пенсне, поспешно вынул из большого портфеля чистые бланки. Взглянул быстро на плечистого бородача:

– Имя? Возраст?

– Желябов Андрей Иванович. Тридцать от роду. Сын крестьянина.

– Занятия?

– Служу делу освобождения родины.

Никольский с разбегу написал «служу» и будто зацепился пером за бумагу.

Желябов нахмурился и повторил:

– Служу делу освобождения родины.

Никольский переглянулся с Добржинским; градоначальник крякнул и полез за сигарой.

* * *

Старший дворник дома Менгдена, призванный Теглевым, ни в одном из арестованных не опознал таинственного посетителя магазина Кобозева. Пристав в сердцах ругнул дворника болваном, но от обыска в полуподвале не отступился.

На другой день, в субботу, 28 февраля, как и обещал градоначальник, приехал военный инженер Мравинский. Усталое сухое лицо его с набрякшими мешочками под глазами выражало досаду: «Времена, черт побери… Какие-то приставы, какие-то лавочники, какие-то подвалы»…

На дряблый звук дверного колокольчика из жилой комнаты глянул хозяин. Увидев шинели, погоны, шапки с медными полицейскими гербами, он, словно удерживая возглас, тронул пятерней рот и несколько попятился.

– Здравствуй, Кобозев, – с начальнической строгостью сказал пристав. – Распоряжением господина градоначальника – осмотр помещения.

– Это што жа приключилася?

– Санитарная техническая комиссия. – Теглев отстранил Кобозева, обернулся к Мравинскому: – Прошу!

В комнате было тепло и неопрятно. В углу валялись солома, рогожа, тряпки, у печки дремал кот. Отдавало плесенью и овчиной. Мравинский, морщась, прошелся из угла в угол. Под окном заметил свежую обшивку. Нагнулся, подергал доску, доска заскрипела, но не подалась.

– Это зачем? – Мравинский брезгливо отирал руки платком. – А? Зачем это?

– Сырость донимает. Ровно могила тут, ей-богу.

Мравпнский постучал каблуком об пол, ткнул носком в кучу соломы и тряпья. Пристав, переминаясь, с надеждой смотрел на инженера, но тот лишь морщился.

Комиссия поглядела на сыры, на бочки, на лампадку под образом Георгия-победоносца, на свидетельство о дозволении торговли, висевшее на стене. Пристав машинально скользнул глазами по свидетельству и, прочитав, что до первого марта акциз платить Кобозеву без пени, а после первого марта с пени, никчемно заметил:

– Значит, с завтрашнего дня пени с вас?

– С перьвого, – повеселел Кобозев, – с перьвого марта, ваше благородие, это уж точно.

– Ну да, ну да, – мямлил Теглев сердито. И вдруг насторожился: – Эт-то почему, Кобозев?

– Это? Да это бочка, ваше благородь… Как есть бочка.

– Нет, это, это, – насел Теглев, тыча пальцем на мокрое пятно рядом с бочкой.

– Ах, эт-та, – засмущался торговец. – дак это, ваше благородь, сметану пролил на маслену. – Он щелкнул себя по кадыку.