– Да-да, слушаю, граф. – Он взял его под руку.

– Мне думается, ваше величество, – ободрился Лорис-Меликов и постарался предать своей руке совершенную невесомость, – думается, было бы весьма полезно выслушать людей практических, из городов и весей, государь. Тех, что знают жизнь не из петербургских журналов и не по «Московским ведомостям», а практически.

Александр выпятил нижнюю губу, он опять был похож на своих родственников-немцев.

– То есть? – спросил он холодно. – То есть что же это? Вы полагаете созыв как бы представителей?

– Знающих местную жизнь, государь, – повторил Лорис, – действительную жизнь, и с мнением которых нельзя не считаться.

– Это что же? Это… это… генеральные штаты?

– Ни на гран, – с горячностью ответил Лорис, – ни на йоту. И никаких конституций. Это было бы пагубно для России. Ничего иного, ваше величество, как только подобие комиссий, каковые с вашего соизволения сбирались при разрешении крестьянского вопроса. Ведь тогда, государь, приглашали людей практических, не из канцелярий…

– Увы, времена иные, – вздохнул Александр. – Теперь, – он ударил на слове «теперь», – это было бы принято как уступка, как первый шаг к конституции.

Лорис остановился, снял фуражку и перекрестился.

– Господи, спаси Россию от конституции.

Александр, повернув свою крупную голову, пристально посмотрел ему в глаза, сказал без улыбки:

– Послушайте, граф, клянусь честью, я бы тотчас даровал конституцию в европейском духе, когда бы знал, что люди от этого станут счастливее. Но опыт Европы показывает обратное.

– Вы совершенно правы, ваше величество, – торопливо согласился Лорис, вскидывая брови, – но в моем проекте нет того, что эта шайка разумеет «конституцией». Простите, государь, мое волнение, я, должно быть, неловко выразился, если можно было уловить тень… м-м-м… печальной памяти французских генеральных штатов.

Александр молчал.

Лорис виновато потупился:

– Осмелюсь покорнейше просить, ваше величество, не хоронить теперь же… О созыве, ваше величество. Дать созреть…

Вода в пруду переплеснула, осколками радуг дрожали стрекозы. На железных скамейках блистала роса. Мрамор античных статуй снежно сквозил за листвою.

– Ну-с, хорошо, Михаил Тариэлович, – рассеянно проговорил император.

И Лорис понял, что пора бы уже переменить разговор. И переменил:

– Вчера не решился, ваше величество, поздно курьер прибыл. Среди прочего – рапорт барона Майделя.

– Что там у него?

– Происшествие, ваше величество. В Трубецком бастионе при раздаче пищи унтер-офицер заглянул в нумер сорок шестой и увидел, что содержавшийся в нумере повесился: стоит на коленах перед раковиной, на шее полотенце, а другой конец к крану привязан.

– Фамилия?

– Гольденберг, ваше величество.

– Тот самый?

– Тот самый, ваше величество. Оставил пространное объяснение побудительных причин.

– И что же?

– Муки совести. Пишет, прокурор Добржинский кругом его обманул, сумел, дескать, внушить, что правительству надо знать мотивы террора, имена террористов, чтобы сговориться о прекращении взаимных преследований, ну и прочее.

– А-а, помню, помню. Убийца Кропоткина? Гм… Фамилия?

– Гольденберг, ваше величество.

– Да нет, прокурора… Добржинский? Из поляков?

– Не знаю, ваше величество, но умен и ловок.