— Я полагаю, сеньорита, — начал наконец дон Мигель, — что если я имел несчастье потерять ваше уважение, то, по крайней мере, сохранил право узнать причину этого несчастья.

— А я, сеньор, если и не имею права, то буду иметь смелость не отвечать на ваш вопрос! — ответила донья Аврора тем презрительно-надменным тоном, который свойствен только любящим женщинам, когда они чувствуют себя оскорбленными и притом сознают полнейшую свою безупречность.

— В таком случае, сеньорита, я позволю себе сказать вам, что если все это не игра, зашедшая слишком далеко, то жестокая несправедливость, которая роняет вас в моих глазах.

— Я понимаю и мирюсь с этим, — откликнулась она. Дон Мигель пребывал в глубоком отчаянии.

Вновь наступила пауза.

— Аврора, если я вчера ушел от вас так рано, то лишь потому, что важные дела призывали меня в другое место.

— Сеньор, вы вольны приходить и уходить когда вам заблагорассудится.

— Благодарю вас, сеньорита, — дон Мигель закусил губу.

— Благодарю вас, сеньор.

— За что?

— За ваше поведение.

— За мое поведение?

— Вы, наверное, оглохли, сеньор кабальеро, если повторяете мои слова, как будто вы их учите наизусть? — девушка бросила презрительный взгляд на дона Мигеля.

— Есть некоторые слова, которые я должен повторить, чтобы их понять.

— Напрасные старанья!

— Но почему же, сеньорита?

— Да потому, что человек, имеющий два уха, два глаза и две души, обязан сразу и слышать, и понимать.

— Аврора! — раздраженно воскликнул дон Мигель.—Здесь какая-то ужасная несправедливость, и я требую объяснения.

— Вы требуете?

— Да, сеньорита, требую. Я полагаю, что все это — недостойная игра, или же вы лишь ищете предлог, чтобы порвать со мной. Три года любви и верности дают мне право узнать причину вашего странного обращения со мной.

— А, вы уже не требуете, сеньор, вы просите — это дело другое! — отозвалась Аврора, смерив молодого человека с ног до головы презрительным взглядом.

Кровь прилила к лицу дона Мигеля: и самолюбие, и его честь были задеты.

— Я требую или прошу, как вам угодно, но я хочу, слышите вы, сеньорита, я хочу объяснения всей этой сцены!

— Не горячитесь, сеньор, не горячитесь, ваш голос еще пригодится вам, напрасно вы его портите, так возвышая без нужды, я полагаю, вы не забыли, что говорите с дамой!

Дон Мигель вздрогнул — этот упрек кольнул его больше других.

— Я, кажется, схожу с ума! — воскликнул он, закрыв лицо руками.

Наступило молчание, дон Мигель прервал его первый:

— Послушайте, Аврора, ваше поведение несправедливо и жестоко, вы не можете отрицать моего права требовать объяснения.

— Объяснения чего? Моего несправедливого поступка?

— Да, именно.

— Ба-а! Ведь это чистейшая глупость, кабальеро, в наше время никто не требует объяснений несправедливых поступков.

— Да, если дело касается политики, но я полагаю, что сейчас мы ею не занимаемся.

— Вы очень ошибаетесь.

— Ошибаюсь?

— Конечно, мне кажется, это единственные вопросы, которые вы затрагиваете в беседах со мной, я полагаю, что нужна вам исключительно для этого.

Дон Мигель тотчас же понял, что она упрекала его услугой, о которой он просил ее в своем письме. Этот удар, нанесенный его чувству деликатности, оскорбил его.

— Я полагал, — сухо сказал он, — что сеньорита Аврора Барроль настолько интересуется судьбой дона Мигеля дель Кампо, что для нее не трудно побеспокоиться, когда жизнь его друзей, а может быть и его собственная, в опасности!

— О, что касается этой последней, кабальеро, она не может особенно тревожить сеньориту Барроль.