— Ну, тогда можно еще один? Как насчет вашего отца? То есть я хочу спросить: а вдруг он увидит, когда мы пойдем в вашу комнату?

— Он никогда не видит, — сказала она.

Его несколько обескуражил этот ответ, и больше он уже ни о чем не спрашивал. Факт не оспоришь.

По коридору шли молча: Зина — прихрамывая, Яков на цыпочках следом, к ее надушенной спальне. Пекинез, раскинувшись на постели, глянул на мастера и зевнул. Зина взяла собачонку на руки и опять пошла вниз, чтоб ее запереть на кухне.

Спальня вся была в безделушках, маленьких столиках, со стен глядели девушки в платочках. Из-за зеркальной рамы высовывалось павлинье перо. В углу висела икона Божьей Матери, перед ней красно горела лампадка.

Остаться мне или уйти? — думал Яков. С одной стороны — был долгий сезон без дождя. Мужчина не зря создан мужчиной. Что говорят хасиды? «Не прячься от собственной плоти». С другой стороны — что это изменит? В моем возрасте — ничего тут нет нового. Ничего это не изменит.

Когда она вернулась, он сидел на постели. Снял верхнюю рубаху, исподнюю.

Он неловко смотрел, как Зина сняла туфли, встала на колени перед иконой, перекрестилась и молилась минуту.

— Вы верующий? — спросила она.

— Нет.

— Как я хотела бы, чтобы вы уверовали, Яков Иванович. — И она вздохнула.

Потом она встала с колен и попросила его раздеться в клозете, пока она в спальне будет готова.

Это из-за ноги, подумал он. Будет под одеялом лежать, когда я войду. Так-то лучше.

Он снял с себя все в клозете. Руки провоняли скипидаром, и он дважды их мылил розовым бруском ее душистого мыла. Снова понюхал — теперь они воняли духами. Пусть это ошибка, да, но я ее сделаю, он подумал.

Увидев себя голым в зеркале, он сначала смутился, потом ему стало тошно от того, что он собирается сделать.

И без того дела плохи, так зачем нарываться на худшее? Это не для меня, я не тот человек, и чем скорее я ей скажу, тем лучше. Он пошел в спальню, держа одежду в охапке.

Зина заплела волосы косами. Стояла голая — полные груди — и обтиралась губкой над белым тазом в газовом свете. Он увидел, как по увечной ноге струйкой стекает яркая кровь, и ошеломленно выговорил:

— Но ты нечиста!

— Яков! Как же ты меня напугал! — Она прикрылась мокрой простынкой. — Я думала, ты подождешь, пока я позову.

— Я не знал твоего положения. Прости, совсем не подумал. Ты ничего не сказала, хотя я понимаю, это неловко.

— Но ты знаешь, конечно, что это самое безопасное время? — сказала Зина. — И это нам нисколько не помешает, кровь остановится, едва мы начнем.

— Прошу прощения, кто-то может, а я не могу.

Он думал о том, как скромна бывала его жена во время месячных и перед тем, как сходит в купальню, но Зине он сказать об этом не мог.

— Прошу прощения, я лучше пойду.

— Я одинокая женщина, Яков Иванович, — плакала Зина, — имейте хоть каплю жалости!

Но он уже одевался и скоро ушел.

3

Как-то ночью, глухой зимой, в холодной густой темноте в четыре утра, когда возчики Сердюк и Рихтер пришли за двумя упряжками — шесть лошадей остались в конюшне, — Яков, уже два дня живший в заводе, услышал, как они процокали из конюшни, потом глухо протопали по заснеженной мостовой, тут же вскочил с постели, засветил свечной огарок и торопливо оделся. Тихонько спустился по лестнице из своей комнаты над конюшней и прошел вдоль ограды, мимо приземистых печей для обжига к сараю для остуды. Стоя недвижно на сыром холоде, он смотрел, как ямщики со своими подносчиками в исходящих паром тулупах грузили длинные, устланные соломой телеги тяжелыми рыжими кирпичами, и пар шел от лошадиных боков.