|
Что я сделал неправильного — Николай Максимович и сам признает, — я сделал нехотя, против моей воли. Дело было так, что я нашел его пьяного в снегу. Как вознаграждение он мне предложил работу, но я же его не просил. Мне бы отказаться, я и пробовал отказаться, но деньги уходят, мне за жилье платить надо и прочее. Работа мне была позарез нужна — у меня руки плачут, когда у них нет работы, — ну и принял я под конец это его предложение. Краской, обклейкой при первой моей работе он остался доволен, и еще он мне говорил, что я хорошо блюду его интересы на кирпичном заводе. Я вставал в половине четвертого каждое утро — присматривать, как грузят кирпичом телеги. И если бы он один раз мне это сказал — так ведь несколько раз говорил. Вы сами можете его спросить, ваше благородие.
— Хорошо, но вы назвались чужим именем? Русским именем? Это не был несчастный случай, как я понимаю? Это было намеренно? Следователь решительно тряхнул головой. И это тот самый человек, который говорил, что любит Спинозу? — Да, это была моя ошибка, я признаю, — сказал Яков. — Я сказал ему первое имя, какое пришло на язык. Не подумав, ваше благородие, вот так человек и попадает в беду. Один неверный шаг всего — и запутываешься. Дологушев — это такой кривой мужик недалеко от нашего местечка, он забивает свиней. Но ведь я не хотел жить в заводе, и как не хотел! До того дошло, что сна лишился от беспокойства. Николай Максимович сам упоминает, что я испугался, когда он предложил мне жить над конюшней. Я спросил, можно я лучше буду жить на Подоле и ходить на работу, а он сказал — нет, пусть я прямо в заводе живу. И он ошибается, не спрашивал он у меня бумаг. Может, ему так кажется, но он не спрашивал. На него нападает тоска, иногда мысли путаются. Клянусь, он ни разу не спрашивал. Спросил бы, так сразу все бы и кончилось. Я понял бы, что дело не выгорело, и ушел бы. И избавился бы от всего этого несчастья. — Но вы, однако, жили в Лукьяновском, хотя сознавали, что нарушаете при этом закон? — Да, я и сам уже говорил, ваше благородие, но я не хотел потерять работу. Я надеялся на лучшую жизнь. — Голос у него жалобно дрогнул, но, увидев сжатые губы и строгий взгляд следователя, Яков осекся и стал разглядывать свои руки. — В вопросном листе, — сказал Бибиков, нацепляя очки и сверяясь с другой бумагой, — вы указали, что вы еврей «по рождению и национальности». Справедливо ли я усматриваю здесь особую оговорку, и если да, то каков ее смысл? Мастер минуту сидел молча, потом поднял сконфуженный взгляд. — Что я имел в виду, так то, что я человек нерелигиозный. В молодости я верил, а потом потерял веру. По-моему, я это упоминал в разговоре с вами вчера вечером, но может, и не упоминал. Только я это имел в виду. — Как это случилось? Я говорю о вашей утрате веры. — Думаю, тут не одна причина, хоть всех я и не упомню. Жизнь так поворачивалась, что мне много о чем приходилось думать. Одна мысль рождает другую. Дайте мне одну мысль — и через минуту ее уже будет толкать вторая. А еще я немного читал, я вам говорил, ваше благородие, и понабрался кой-чего, о чем раньше и не догадывался. Так как-то, все, вместе взятое. Следователь весь подался вперед на своем кресле. — А не были вы, случаем, крещены? Весьма бы пришлось кстати. — О нет, ваше благородие, не было ничего такого. Я хочу сказать, я свободномыслящий. — Так, понимаю, хотя, чтобы стать свободномыслящим, надо научиться мыслить. — Уж я стараюсь, — сказал Яков. — Кто такой, во-вашему, свободомыслящий? — Человек, который сам решает, хочет ли он верить в религию. Ну еще, наверное, можно сказать — агностик. |
