— На кладбище в Лукьяновском — там это произошло?

— Там, где кирпичный завод.

— Он был «цадик»?

— Предположим, даже и так, но какое это ко мне имеет касательство?

— Отвечать с уважением! — Прокурор стукнул ладонью по столу. Маца свалилась на пол. Иван Семенович поспешил ее водворить на место. И всем дал посмотреть — она не разбилась. Бибиков облизал пересохшие губы.

— Отвечайте учтиво, — сказал он.

Совершенно отупевший Яков кивнул.

Снова Грубешов поклонился следователю:

— Примите мою нижайшую благодарность. — Он помолчал, будто хотел что-то добавить, потом передумал. — Этот ваш друг, этот «цадик», — часто он наведывался к вам в конюшню? — спросил он Якова.

— Он только раз и был. Он незнакомый мне человек. Я никогда его больше не видел.

— Потому что вас вскорости арестовали.

На это Якову было нечего возразить.

— Правда ли, что вы укрывали у себя других евреев и с их помощью сбывали ворованное добро?

— Нет.

— Вы постоянно обворовывали своего хозяина, Николая Максимовича Лебедева?

— Б-г мне судья, не утаил ни единой копейки.

— Вы уверены, что не сами пекли эту мацу? При обыске у вас обнаружено полмешка муки.

— Насчет мешка, ваше благородие, так это не та мука. И какой из меня пекарь. Пробовал как-то испечь хлеб, чтоб сберечь копейку-другую, да он у меня не взошел, как камень твердый получился. Зря только муку извел. Печь — это не моя работа. Я в основном плотничаю, крашу — я надеюсь, уцелели мои инструменты, мое единственное достояние на свете, — а вообще я то да се починяю, мацу я не пеку. Что надо, я могу смастерить, исправить, наладить, хотя много ли на этом заработаешь, да и не везло мне всегда с работой. Но только я не преступник, ваше благородие.

Грубешов с трудом дослушал.

— Отвечайте строго на поставленный вопрос. Получается, этот ваш «цадик» пек мацу?

— Если так, то не у меня в доме. Кто знает, если где-то еще, этого он мне не говорил, но по-моему, нет.

— Значит, ее пек другой какой-то еврей?

— Вероятно, и так.

— Это более чем вероятно, — сказал прокурор, сверля его взглядом. — Это святая истинная правда.

Увидев, как прокурор снова полез в свой проклятый портфель, Яков стал терзать под столом закованные руки.

Теперь Грубешов медленно вытащил длинную тряпку, всю в пятнах.

— А это раньше видал? — Он играл пальцами над столом, и плясала тряпка.

Бибиков следил за пляшущей тряпкой, отвлеченно протирая пенсне; Иван Семенович на нее уставился как зачарованный.

— Я вам опишу, — сказал прокурор. — Это обрывок крестьянской рубахи, вроде той, в которой вы и сейчас красуетесь. Эта тряпка, случаем, не из вашего ли гардероба?

— Я не знаю, — скучно сказал Яков.

— Советую подумать получше, Яков Бок. Когда чеснока не ешь, и вонять от тебя не будет.

— Да, ваше благородие, — как в воду кинулся Яков, — скорее всего она моя, хотя в этом ничего такого ужасного нет. Старика, про которого я вам говорил, ударили камнем в голову, и я использовал часть старой рубахи, я уже ее не носил, она буквально на мне рассыпалась, и стер ему кровь. Это правда, Б-г мне свидетель, и только и всего, я клянусь.

— Вы признаете, стало быть, что здесь пятна крови? — взревел прокурор.