— Помогите! — кричал Яков. — Мои ноги болят невыносимо!

Тот, кто стоял за дверью, пусть слышал, но ничего не ответил. Взгляд исчез из глазка. Мастер дрожал как в лихорадке, весь взмокший, он снова стонал всю ночь. Утром заскрежетал ключ в замке, и в камеру вошел смотритель Грижитской. Вспомнив про Бибикова, Яков весь сжался. Но кривой смотритель был настоящий, живой, человек как человек, и даже Якову показалось вдруг, что то, что он тогда видел в соседней камере, был сон; неужели наяву он видел такое? Он не смел спросить про следователя. Узнают, что он знает, — тут же убьют.

— Ну, что у нас за новые штучки? — спросил смотритель.

— Прошу вас, — сказал Яков. — У меня, наверно, заражение крови. Мне нужен доктор.

— Нет у нас доктора для таких.

Мастер устало прикрыл глаза.

Смотритель ушел. К вечеру он вернулся с фельдшером из тюремного лазарета.

— У него заражение, — сказал фельдшер.

— А это опасно? — спросил смотритель. — Или так, само по себе заживет?

— В обеих ногах гноя полно. Может гангрена начаться.

— И поделом бы этой сволочи. — Смотритель задумался. — Ладно, — он наклонился к Якову, — ступай в лазарет. Тебя бы тут гнить оставить, да камера еще пуще провоняет и заразы напустишь.

— Но как же я пойду? — сказал Яков. — Может, Фетюков или кто-нибудь мне поможет?

— Рыбак рыбака видит издалека, вот и убийца так, — сказал смотритель. — Нет твоего Фетюкова. Расстрелян за несоблюдение правил и сопротивление конвою.

— Расстрелян… — Яков оторопел.

— За неповиновение. И он оскорбил часового. А тебе урок. Ну, пошевеливайся.

— Я не могу ходить. Как я буду пошевеливаться, если я не могу ходить?

— Ходить не можешь — ползи. О, чтоб тя черти упекли!

Как пес, подумал Яков. На четвереньках он подполз к двери камеры, потом, с мучением, дополз по коридору до той, ведущей к лестнице двери.

Полз он медленно, но все равно от нажима нестерпимо болели колени, израненные стопы задевали пол, и ничего он с этим не мог поделать. Но он заглатывал крик. Смотритель с фельдшером оба ушли, и стражник с ружьем шел за мастером по коридору. Когда мастер спускался по высоким деревянным ступеням, его вес держался на дрожащих руках, стопы колотились по каждой ступеньке, и не раз он чуть не грохнулся по лестнице вниз. Если остановиться, стражник толкает ружьем. Когда наконец добрался до низу, обе ладони стерлись в кровь, кровь хлестала из коленей. Когда выползал из дверей тюрьмы во двор, спина у него почернела от пота, вздулись вены на шее.

Лазарет был там, где конторы, через двор от камер. Как раз было время десятиминутной вечерней прогулки, и арестанты расстраивали ряды, чтобы пропустить извивавшегося в грязи мастера.

— Пятак за жидовскую морду! — крикнул колченогий.

Арестант в рваном пальто повернулся и двинул колченогого по челюсти. Стражник ударил оборванного.

Б-г ты мой, разве я мог бы сделать такое? Якова тошнило, он чуть не свалился без памяти. На самой середине двора подвели дрожащие руки, он рухнул. Несколько арестантов вырвались из рядов. Стражник с хлыстом заорал, что это запрещено. Часовые, стоявшие по стенам, взвели ружья, все вернулись в строй, все, только не парашечник в разбитых очках.