— Вы меня извините, но как тогда вы объясните царю, что отпустили человека, который сам признался в убийстве христианского мальчика?

— А уж это не ваша забота, — отрезал Грубешов.

Мастер ему не верил. Признание, он знал, обречет его навеки. Да он уже обречен.

— Смотритель сказал, вы мне дадите обвинение.

Грубешов брезгливо пробежал глазами верхний листок в пачке, сунул обратно.

— Под обвинением должна стоять подпись следователя. Он же отлучился по служебной надобности и еще не вернулся. А тем временем я желал бы знать, каков будет ваш ответ на мое более чем разумное предложение.

— Я много в чем могу признаться, но только не в этом преступлении.

— Ах, глупый еврей.

Яков с готовностью согласился.

— Если вы питаете надежды на сочувствие и, быть может, содействие следователя Бибикова, лучше их оставьте. На его месте теперь другой человек.

Мастер изо всех сил сжал зубы, чтобы снова не затрястись.

— А где господин Бибиков?

Грубешов заговорил раздраженно:

— Он был арестован за растрату казенных денег. В ожидании суда, не вынеся позора, он покончил с собой.

Мастер закрыл глаза. Открыв их, он спросил:

— Так может быть, мне разрешат поговорить с его помощником, господином Иваном Семеновичем?

— Ивана Семеновича Кузьминского, — был ледяной ответ, — арестовали на годовой ярмарке в прошлом сентябре. Он не снял шапку, когда оркестр заиграл «Боже, Царя храни». Если мне не изменяет память, он на год заточен в Петропавловскую крепость.

Мастер молчал, он задыхался.

— Вам ясно? — У Грубешова лицо было каменное и потное.

— Я невиновен! — хрипло выкрикнул мастер.

— Не бывает еврей невиновен, тем более ритуальный убийца. Более того, установлено, что вы агент еврейской организации, тайного всемирного правительства, состоящего в преступном сговоре со всемирной сионистской организацией, с союзом Герцля и с русскими масонами. У нас есть также основания полагать, что ваши хозяева стакнулись с англичанами, чтобы с их помощью свергнуть законное русское правительство и самим распоряжаться на нашей земле и помыкать нашим народом. Но и мы не такие уж дураки. Нам ваши цели известны. Читали мы «Протоколы сионских мудрецов», и «Коммунистический Манифест» мы читали, так что понимаем ваши революционные намерения!

— Какой я революционер. Я простой человек. Кто может знать про такие вещи? Я больше по плотницкой части.

— Можете запираться, сколько вам будет угодно, — мы знаем правду! — уже орал Грубешов. — Миром правят евреи, мы на себе чувствуем это ярмо. Да я на себе это чувствую — давление этих мыслей еврейских, этот гнет еврейский. Только заикнешься о преступлениях евреев, и тут же тебя заклеймят черносотенцем, ретроградом, обскурантом. Я ни то, ни другое, ни третье. Я русский патриот! Я люблю нашего русского государя!

Яков горестно оглядывал пачку бумаг на столе.

Грубешов их сгреб и запер в ящике стола.

— Если одумаетесь, дадите мне знать через смотрителя. А до той поры будете вонять у себя в карцере.

Прежде чем его отослать, господин прокурор, с налитым кровью лицом, читая по блокноту, осведомился у заключенного, не родственник ли ему Баал-Шем-Тов или ребе Залман Шнеур из Ляд и не было ли когда в семье у них резника. На все вопросы Яков, уже не в силах унять дрожь, отвечал — нет, и Грубешов усердно помечал каждый ответ.

9

Он сидел в тюремной одежде, в темной одиночке, борода спутана, красные глаза, голова горит, и едкий холод ломит ему кости. Снег шипел за окном.