У Циньюань так прокомментировал ситуацию:

— Белые на сто двадцатом ходу сыграли жестко, поэтому и черные отважились на жесткую игру — я имею в виду ходы со сто двадцать третьего по сто двадцать девятый. Такую манеру, как у черных, можно встретить в партиях, проходящих в ближнем бою, когда игра идет вплотную. Это проявление боевого духа игрока.

И вот в этот-то момент мастер оставил без внимания убийственное разрезание черных, не ответил на него, а перешел в контратаку справа внизу, стремясь придавить черных к краю доски.

Я опешил. Это был совершенно неожиданный ход. Я ощущал в мышцах напряжение, словно и меня ненароком задел злой дух, овладевший мастером. Неужели на 129-й ход черных, ход первостепенной важности, мастер так странно ответил, видя, что осталась щель для вторжения черных? Или он захотел сбить их с толку и втянуть в эндшпильную контригру? Или, наконец, искал бешеной схватки, в которой сам получаешь ранения, но и противника валишь с ног? Казалось, что 130-й ход продиктован не столько боевым духом, сколько яростью.

— Милое дело, милое дело… — повторял Отакэ, — вон оно как обернулось.

Он задумался над следующим ходом. Незадолго до перерыва опять проговорил:

— Потрясающая вещь получилась. Страшный ход. Просто потрясающий! Я сделал глупость, и теперь мне выкрутили руку…

— Как на войне, — печально проговорил судья Ивамото.

Он, конечно, имел в виду, что на войне нередко возникают случайности, которые и решают твою судьбу. Таким оказался 130-й ход белых. Все планы игроков, все их расчеты, прогнозы профессионалов, не говоря уж о любителях, все было опрокинуто этим единственным ходом, все полетело кувырком.

Любитель, я еще не понимал, что 130-й ход белых означает проигрыш «непобедимого мастера».

38

Тем не менее я чувствовал, что произошло серьезное событие. Не помню точно, сам я пошел вслед за Сюсаем, когда тот направлялся на обед, или он позвал нас. Не успели мы зайти в его номер и рассесться, как мастер негромко, но решительно сказал:

— Все, партии конец! Своим записанным ходом Отакэ-сан убил ее. Все равно что на готовую картину посадить кляксу… После этого хода мне сразу же захотелось бросить играть. Последняя капля… Я решил, что партию лучше бросить, но потом передумал.

Не помню, кто присутствовал тогда при разговоре — Явата или Гои, а может, оба сразу, помню только, что все молчали.

— На его ход возможен только один ответ. Решил таким образом выкроить себе два дня на обдумывание. Пройдоха! — сказал, словно плюнул, мастер.

Все молчали. Невозможно было ни поддакивать Сюсаю, ни защищать Отакэ. Все мы сочувствовали мастеру. Тогда я еще не понимал, что мастер был так разгневан и одновременно разочарован, что хотел отказаться от дальнейшей игры, но при этом ни лицом, ни жестом не выдал своих чувств. Никто из присутствовавших не заметил бурю в душе мастера.

Правда, когда Явата слишком долго не мог найти записанный ход, а потом наконец нашел и поставил камень на доску, он тем самым отвлек на себя общее внимание — на мастера никто не смотрел. Однако он без раздумий, меньше чем за минуту сделал следующий ход. За считаные секунды мастер сумел взять себя в руки, причем выдержка не изменила ему в течение всего игрового дня.

Я был потрясен, когда услышал гневные слова Сюсая. А ведь он провел доигрывание как ни в чем не бывало! И тогда я открыл для себя нового мастера, который с июня по декабрь играл свою последнюю партию, — мне показалось, что я его понял.

Мастер был творцом, он создавал эту партию как произведение искусства. И вот в момент, когда картина уже почти готова, когда напряжение достигает наивысшей точки, на картину шлепается вдруг капля туши.