За всеми этими изменениями я наблюдал будто со стороны. Я сочувствовал родителям, которые, конечно, не предали своих богов. Я переживал о тех, кого казнят чистые и о тех, кто остался без работы и средств к существованию из — за стремительного перехода промышленности на флогистон. Однако все это меня не касалось, и моя жизнь почти не менялась. Я был слишком занят, привыкая к новому миру, новому телу и новой семье. Отца к тому времени уже уволили с завода, на котором он работал, но мы пока не испытывали нужды, ведь накоплений у родителей было достаточно. Даже после того, как счета семьи в банке заморозили, для меня ничего не изменилось — у отца с матерью было достаточно наличных денег, чтобы продержаться какое — то время. Реальность коснулась меня, когда в наш дом пришел надменный чистый, и предложил выбор — отречься или перебраться в скромную квартиру в бедной части города. Нам даже дали время подумать. Час. Так что на новое место жительства наша семья перебиралась налегке.

Было бы преувеличением сказать, что родители совсем не сомневались в своем выборе. В основном, конечно, из — за меня. Маленький ребенок, который еще не до конца избавился от странностей, полученных после той давней болезни — не лучший стимул для того, чтобы держаться за свои принципы. Очень многие отреклись от своих богов по похожим причинам. В какой — то момент и родители начали склоняться к тому, чтобы отречься — я это видел по их лицам, глядя на собравшихся за обеденным столом отца и мать. Сам я в обсуждении участия не принимал — время было позднее, и меня даже не стали будить, когда пришли чистые, так что я проснулся самостоятельно, почувствовав напряжение в доме.

Я смотрел на родителей из — за приоткрытой двери своей спальни. Было нетрудно догадаться, к какому решению они склоняются. Горечь, вина и смирение — совсем не те чувства, которые овладевают человеком, готовящимся принять тяжелое, но правильное решение. И я не выдержал, вошел в комнату.

— Сынок! Ты не спишь?! — вымученно улыбнулась мама. — Не обращай внимания, мы что — то засиделись допоздна…

— Мама, отец, — прервал я родителей. — Я знаю, кто приходил, и какой выбор нам предложили. Вы не согласились бы остаться, если бы не я, так ведь? Но ведь это Морос отвел от меня болезнь, не дал уйти за кромку. И другие боги. Они помогали нам всегда, многие поколения. И если мы сейчас отречемся, мы предадим не только их, но и себя. Как мы будем смотреть друг другу в глаза? — Смешно, должно быть, я смотрелся, произнося столь пафосную речь, стоя босиком на каменном полу и поджимая от холода пальцы ног. — Я уже взрослый, меня не нужно защищать от всего. Мы справимся. Или сбежим куда — нибудь далеко, где нет чистых. А если отречемся — как мы станем смотреть друг другу в глаза?

Я говорил еще что — то, повторялся и сбивался, а родители смотрели на меня со слезами гордости на глазах. И когда через час священник пришел, чтобы услышать наш ответ, отец твердо озвучил свое решение. Священник, бывший до того вежливым, мгновенно перестал скрывать свое презрение:

— Ну так оставайтесь в грязи, ничтожные язычники! Я надеялся, что хотя бы забота о сыне поможет вам осознать свою мерзость и возжелать очиститься, но ошибся. У вас есть час, чтобы собрать свои вещи. Жандармы проконтролируют, чтобы вы не взяли чего — то лишнего.

С этими словами он повернулся и вышел из дома, а ему на смену пришел отряд карабинеров, который до этого ждал на улице. Ничуть не стесняясь нашего присутствия, жандармы принялись рыться в вещах, выбирая себе то, что понравится.