Вадю охватил трепет, эйфория. Военные действия — при всей их отвлеченности — были зрелищем.

Вскоре паника рассасывалась, волна откатывала. Люди, затертые собственным множеством, возвращались к мосту. Они снова всматривались, вытягивали шеи, тянулись на цыпочках.

Волнообразные всполохи толпы доносили невидимый источник паники. Находясь внутри, Вадя вместе со всеми заражался страхом в чистом виде, — невидимость источника обескураживала, жестокая легкость носилась над площадью, рекой, городом.

Танки при развороте, газуя, окутывались сизым облаком, поворачивали башни. Черные столбы копоти подымались от пылающих окон Белого дома. Военные в оливковой форме, похожей на скафандр, на полусогнутых перебежками приближались к боковым подъездам.

XV

Поезда метро дальше “Пушкинской” не шли. Выйдя по Бронной и Спиридоновке на Садовую, Вадя поравнялся с двумя пожилыми иностранцами. Они озирались. Недоуменные, испуганные улыбки жили на их лицах. При них была собака, пудель. Один из них — толстый, в плаще, с женскими часами на волосатой руке — нес на плече видеокамеру.

Спрятавшись за двумя составленными вплотную поливальными машинами, пятеро военных в касках и бронежилетах вслушивались все вместе в приказы, раздававшиеся по рации.

Черный пудель путался под ногами иностранцев. Семенил, царапая асфальт, будто на цыпочках, нервно цокая, оглядываясь.

Внезапно военные развернулись, высыпали из-за поливалки и, упав на колено, дали залповую очередь по верхним этажам арбатской высотки.

Задрав голову, Вадя видел, как оттуда брызжут стекла, как на верхотуре мелькнули локти, голова, что-то сверкнуло, замельтешило, посыпались солнечные зайчики… Как долго падала, сорвавшись блеснувшим колеблющимся параллелограммом, планировала черная пластиковая панель.

Стрельба разом прекратилась, и автоматчики, пригнувшись, нырнули один за другим под задний мост поливалки. Упавший последним судорожно подползал на коленях, прижимая к груди автомат, свалился. Как безногий.

Грохот хлобыстнул откуда-то еще раз, и пудель сорвался на проезжую часть, посеменил зигзагами, останавливаясь, забегая, возвращаясь.

Мимо, громыхая по тротуару, пробежали трое военных в шлемах. Двое тащили за собой треногу с дисковым противовесом и ротационным устройством, похожим на телескоп. Третий пригибался вразвалку под крупнокалиберным пулеметом. Припав под парапет подземного перехода, они стали устанавливать наводку.

Толстяк продолжал снимать, подкручивал видоискатель. Второй, прижавшись к фасаду, нерешительно переминался. Им было страшно удаляться от военных, но и страшно, хотя и интереснее, было оставаться.

Внезапно сзади, топоча, возник боец. На бегу он скомандовал:

— Все в подземный переход. Сейчас атака начнется.

Иностранцы кинулись по ступеням вниз, Вадя за ними.

Наверху за спиной вдруг загрохотало, забахало, зарокотало, уши заложило. Переход наполнился звоном, гулом, посыпалась пыль.

Иностранцы так и остались в переходе, а Вадя вышел и, осерчав, не глядя по сторонам, свернул к реке, к “Трехгорке”.

Высокий ясный воздух, медленный рассеянный свет, полный взвеси серебристого состава, внимательно тек над Москвой.

Из-под моста на набережную регулярно вылетали с воем “неотложки”.

От Белого дома выбегали люди, шли, подняв вверх руки. Несли носилки. У спуска к реке военные обыскивали сдавшихся. Несколько раз ударив по шее, под ребра, под дых, под зад, они сталкивали их по ступеням на набережную.

Надя привыкла к голубям. Они садились на нее, спали на ней, как лодочки, поджав ноги. Очнулась она оттого, что голуби заволновались.

Люк приоткрылся, показалась голова. Голуби вскипели, остыли. Один сел на крышку люка и плюхнул кляксу. Перепорхнул.

Женщина поднялась по плечи, установила беззвучно чемоданчик, выжалась на руках.