— А-а, господин мэр! Какое счастье. Мы лицерз-лицезреем, — это он еле выговорил, — самого мэра города Энска. Боже мой, какая радость. «Королева в восторге!» — внезапно завопил Федор словами кота Бегемота из «Мастера и Маргариты». В свое время они со Спириным сходили с ума по этому роману и Федор пробовал даже рисовать к нему иллюстрации.

Спирин испуганно оглянулся по сторонам.

«Не хватало еще, чтобы нас замели в вытрезвитель», — подумал он.

— Федь, пошли домой! — стал уговаривать он художника. — Пошли, я на машине, мы тебя быстренько довезем и уложим в постель.

Федор, до этого просто висевший на руках Спирина, вдруг уперся и пьяно мотнул головой.

— Не хочу домой, хочу туда, к себе! — и он потянул Виктора в подъезд дома, где находилась его студия.

— Ну хорошо, пошли сюда, на диванчике отоспишься, — согласился Спирин.

Он буквально тащил художника по лестнице, а тот еще издевался по своему обыкновению.

— Какая великая честь: сам мэр стольного града Энска тащит на своих плечах задрипанного художника Федьку Кривошеева. Мало того, что этого художника не только из Парижа, но и из Москвы в телескоп не разглядеть, так он еще, мерзавец, и пьян. Слава нашему доблестному мэру, ура товарищи! заорал Федор во всю глотку.

— Да помолчи ты! — прошипел на него истекающий потом Спирин, нервно оглядываясь по сторонам. После предвыборной компании плакаты с его изображением висели на каждом шагу, так что не слишком радовала возможность быть узнанным на темной лестничной клетке в компании с пьяным художником. Наконец они добрались до студии, дверь оказалась открытой, Виктор дотащил друга до дивана, уложил его поперек старомодного кожанного чудища и, тяжело отдуваясь, сказал.

— Ну ты совсем окабанел! В тебе уже наверное, целый центнер весу. Художник! Мясником тебе работать надо.

Спирин огляделся по сторонам. Новых картин он увидел мало, но зато за диваном стояла добрая дюжина пустых бутылок.

— Ого! Сколько ты уже квасишь? — спросил он художника, раскинувшегося на диване.

— А черт его знает, — ответил тот, не открывая глаз. — Как узнал, что Вика за тебя замуж выходит, так и загудел.

Спирин поразился. Его удивил и срок запоя, и повод. То, что Федор влюбляется часто и бурно, он знал еще с юности. Виктор посмеивался над ним, но воспринимал это как должное — все-таки художник, ему положено. Но то, что тот серьезно увлекся Викой, его удивило. Ведь Кривошеев сам познакомил их, сам нашептывал на ухо Спирину: «Займись ей, девушка что надо, как раз для тебя».

Виктор сел на краешек дивана рядом с художником, добродушно ткнул его пальцем в живот и спросил.

— Ну, а чего тогда ты нас так лбами сталкивал, если сам в нее был влюблен?

— Рожденный пить, летать не может, — не открывая глаз, пробормотал Федька и добавил. — С нашей то рожей да в калашный ряд. Она на тебя сразу запала, как только ты в студию вошел. Я же видел, как у нее глазки вспыхнули.

— Ну, а чего же теперь пьешь?

— Оплакиваю ее разочарования.

Спирин засмеялся, глянул на часы и, поднявшись с дивана, пошел к выходу. На пороге он остановился и сказал хозяину студии:

— Ты только не долго оплакивай, а то в следующую субботу ты мне будешь нужен как шафер.

— Почему в следующую субботу? — Федор даже привстал с дивана. — Вы же хотели в феврале?

— Мы передумали. И говори пожалуйста точней: ты оплакиваешь свои разочарования, а не ее.

Спирин улыбнулся, повернулся, чтобы открыть дверь, но голос Федора заставил его остановиться.