Я посмотрела ему в лицо. Глаза были закрыты, губы дрожали.

Затем я осторожно осмотрела объект моей долгой и трудной охоты, завершившейся наконец пленением зверя. Вспомнилась фраза Майрона: «Одна картошка без мяса». Яйца у Расти были необыкновенно большими и внушительными, одно поменьше другого; они по-бычьи свободно свисали в мошонке. Это было то, что надо. Что касается пениса, то нельзя сказать, чтобы тут меня ждала удача – он был коротким, и стало вполне понятно, почему Расти так не хотел, чтобы я его видела. С другой стороны, и головка, и основание были необыкновенно толстыми, а, как говорил Майрон, по толщине, а не по длине вы можете оценить размер, который будет при полной эрекции. Сквозь мертвенно-белую кожу просвечивали несколько не очень отчетливых вен; верхняя плоть закрывала головку полностью, собираясь спереди в розовый бутон, такой же, как у сфинктера, обследованного мною недавно.

– Боюсь, Расти, ты не лучший экземпляр в конюшне. Бедная Мэри-Энн. Это инструмент юноши, а не мужчины.

Это замечание, как и следовало ожидать, сильно уязвило его.

– Она не жаловалась, – огрызнулся он. При этом яички поднялись вверх, как бы стремясь в укрытие на случай битвы, а пенис предательски съежился, прячась в кустах.

– Теперь ты мне скажешь, что главное не размер, а то, как ты это делаешь, – за словесной атакой последовала физическая: я крепко сжала пенис в руке.

Он не осмеливался ни двинуться, ни сказать что-либо, ни даже закричать. Он был полностью подавлен, и именно этого я и добивалась. Попутно я подтвердила старую теорию, по которой «нормальному» самцу доставляет удовольствие обнажаться перед самкой, которая его привлекает, и наоборот, необходимость делать это перед самкой, которая ему не нравится или которой он боится, внушает ему ужас, словно то, что они узнают о нем, может магическим образом навредить ему и лишить его мужественности. Как бы там ни было, Грааль был, наконец, в моих руках, гладкий, теплый, мягкий.

Моя радость стала полной, когда, оттянув назад кожу, я открыла ярко-розовую головку, очень большую и прекрасно очерченную, дающую основания полагать, что ее обладатель (сам Расти стал уже просто придатком этой открывшейся реальности) окажется впечатляющим любовником. Он был потным, но чистым (я была так близко к нему, что чувствовала резкий, но не могу сказать – неприятный, запах его гениталий). Осторожно, но крепко я сжала то, что было у меня в руке. Он не издал ни звука, только с ужасом смотрел на то, как зажатая в моей руке головка наливается, словно летняя роза.

– Похоже, ты действительно в порядке. Все у тебя чисто, и тем не менее, боюсь, ты меня несколько разочаровал.

Пенис снова съежился в моей руке.

– Возможно, конечно, что ты еще растешь.

Унижение было окончательным. Он не нашелся, что сказать. Собственно, размер головки уже убедил меня, что сказанное мною только что – неправда, но тактика диктовала мне свое: я должна продемонстрировать презрение.

– Теперь посмотрим, насколько свободно двигается крайняя плоть. – Я сдвинула кожу вперед, потом назад. Он вздрогнул. – Теперь ты, несколько раз.

Он почувствовал облегчение, когда я отпустила его. Он очень неловко взял в руку свое достоинство, словно никогда раньше не касался этого странного предмета, столь любимого Мэри-Энн. Он сделал несколько неловких движений; каждый раз кожа частично закрывала головку. Он выглядел, как ребенок, опасающийся быть застигнутым за мастурбацией.

– Давай, давай, – подбодрила я. – Ты наверняка можешь делать это получше.

Он поменял хватку на ту, которую он, очевидно, использовал, когда был один. Его рука заработала быстрее, так, как работает какая-нибудь из тех машин, что качают нефть из-под земли, молоко от коровы или воду для полива.