Испытания свернули, финансирование их прекратилось, и заряд остался в глубине скал Ульген-Сая.

Все это Аркатов прекрасно знал: в те времена он был простым начальником отдела министерства, за испытания не отвечал и то, что произошло, его не касалось. И вот теперь проблема грозила упасть на него всей своей тяжестью, и еще неизвестно, чем могла кончиться министерская карьера, если не принять срочных и действенных мер. Но каких? Казахстан — суверенное государство и подступаться к проблеме без совета с министром иностранных дел значило опасно себя подставлять.

К счастью, чиновничий аппарат выработал немало уловок, позволявших смягчать степень своей вины, а порой вообще перекладывать тяжесть решений на других. Надо только доложить президенту о том, что может случиться…

Однако и такое решение принять не просто. Начальство всегда запоминает тех, кто приносит ему плохие вести. Раньше за них гонцам рубили головы, теперь кара бывает другой, но избежать ее порой все равно нельзя.

Аркатов стоял перед трудным выбором. Не сдержался и позволил себе сорваться: хотелось, чтобы хоть кто-то прочувствовал его тяжелое положение.

— Вы понимаете, с чем пришли ко мне? — спросил он Андрея.

— Понимаю.

— Ни хера ты не понимаешь, Назаров! Ровным счетом ни хера. — Министр неожиданно перешел на «ты». Голос его стал нервным, занудливым. — Вот скажи, что мне теперь делать? Ты с себя груз сбросил, патриот херов. Видите ли, он честен и чист, а вы теперь расхлебывайте сами. Так?

Андрей такого тона в разговорах с начальниками, даже со своими непосредственными, не терпел никогда. Ко всему министр не кутакбаши туркменских песков, и он ему присяги верности не приносил. Права говорить так с посторонним человеком у министра не было, а позволять ему продолжать разговор в том же духе означало такое право дать. Андрей встал. Свирепо воткнул окурок сигареты в хрустальную пепельницу и оттолкнул ее от себя. Оперся руками о стол.

— Ни хера ты сам не понял, начальник. Расхлебывать все это вы должны по положению. И не потому, что об этом стало известно от меня. Кашу заваривали здесь, в этом доме, в этом кабинете. Разве не так? И хером погонять будут не меня. И потом даже министр к незнакомому человеку должен обращаться на «вы».

Аркатов не скрыл раздражения:

— Ты что такой чувствительный? Я к тебе на ты как к коллеге…

— Хорошо, тогда взаимно. Не знаю, как тебе это понравится.

— Переживу, — усмехнулся Аркатов, хотя к разговору в таком тоне не был готов. Он давно привык обращаться к своим сотрудникам на «ты», а тем перейти на ту же ступень общения не позволяло ни воспитание, ни служебное положение.

— А теперь ответь, почему тебя принесло сюда, почему не пошел в ФСБ?

— А ты подумай сам, Аркатов. Подумай. На кого покатят бочку, если Ульген-Сай растрясут, достанут оттуда портфельчик и рванут его где-нибудь в Европе или, скорее, в Израиле. Может такое случиться? — Андрей не стал ждать ответа. — Может, и еще как. Тогда с кого будет спрос? С тебя, господин коллега. И спрашивать будут именно дяди из ФСБ и прокуратуры. «Доложите нам, гражданин бывший министр, как такое могло случиться?» — Ладно, заткнись. Я все это и без тебя знаю. А теперь скажу, чего не знаешь ты. Гражданин Назаров пришел ко мне в уверенности, что министр — пуп земли. Махнет рукой, и все вокруг забегают, проблемы начнут решаться сами собой. Так?

— Ну, не совсем так, но решаться будут.

Аркатов раздраженно шагнул к окну. Остановился, глядя в него и заложив руки за спину.

— Как ты думаешь, почему у моей шляпы такие широкие поля? Мода?

— Должно быть, и так.