— Обойдусь, — небрежно бросил Кир. — Дураков на свете много, если каждый будет должен, проблем не оберешься.

Вокруг костра пошла цепная реакция сдержанного хрюканья. Фашист так и вовсе откатился в сторонку, чтобы поржать вволю. Леха, наверное, обиделся и хотел уйти, но Серега его удержал, что-то сказав.

— Вот, Леша, какие они, натуральные циники, — сочувствуя, опять развел руками Монах.

— Кстати о циниках, — взбодрился Папаша начиная новую небывальщину, до которых был охотник. Кажется, его вранье могло даже исцелять раны. Во всяком случае, к концу рассказа он выглядел гораздо здоровее и свежее, чем в начале. Байка была о парне, которого все считали страшным циником, прожженным типом и беспринципным карьеристом. Но постепенно за ним стали замечать странности — он везде подбирал свои выпавшие волосы и аккуратно складывал в пакетик. Иногда на работе он стриг ногти и тоже собирал в пакетик. Что он с ними потом делал, никто и придумать не мог. Выяснилось почти случайно. Его квартиру обворовали, и с горя он сильно заболел, так что даже помирать собрался. Оказалось, воры унесли с собой три килограмма его ногтей и два килограмма волос. Наверно, не разобрались, что за дрянь, и решили прихватить на всякий случай, вдруг окажется ценной. А парень от тоски через неделю помер.

— Его никто не любил. Зато он сам себя любил. Распоследний свой ноготь и волосок любил до умопомрачения. И жить без них не смог. Вот такие они, циники, — уморительно закончил Папаша.

— Да врешь ты все, — покатываясь со смеху, сказали ему. Эта фраза обыкновенно следовала за байками Папаши.

— Я? Вру? — тоже обыкновенно поражался Папаша, как будто в первый раз слышал о себе такое. И тут же приводил какое-нибудь доказательство своей правдивости. — Да эти два мешка с ногтями и волосами потом на помойке нашли и отправили в «Книгу Гиннесса». Можете проверить, там о трех килограммах ногтей черным по белому написано. Страницу только не помню.

А если бы кто-нибудь в самом деле взял «Книгу Гиннесса» и не нашел в ней никаких трех килограммов ногтей, Михалыч сказал бы, что это не то издание и надо в другом смотреть. Вот такой он, наш Папаша.

После этого дернули еще по сто грамм, но мне уже не досталось. Кира тоже обделили, и он пошел спать. Леха от выпитого да пережитого пришел в необыкновенное волнение и стал нервно допытываться:

— Ребята… ребята, вы мне скажите… вот это все… это что, настоящая война?.. Я думал… нет, понимаете, я был уверен… в общем, мне казалось, что будет игра… ну, такая игра, знаете?.. и что война — это фигурально… А тут… кровь, мертвые, гранатометы… мы, наверно, тут все с ума сошли, да?..

Вокруг костра стало тихо, как ночью на кладбище. Все ждали, кто первый ответит ему. Заговорил Февраль. Тот самый Февраль, который плачет под музыку автоматных очередей, псих и маньяк, по словам Сереги. Я, конечно, Сереге тогда не поверил, но Февраль действительно был странный. Похож на тихий омут, в котором… много всякого-разного водится.

— Игра? — переспросил он с нехорошей оттяжкой. Мне стало не по себе, как будто холодный ветер забрался за шиворот. — Ты сказал — игра?..

— Ленька! — попытался осадить его Святополк, но безуспешно.

Февраль его не слышал. Он сейчас, наверное, вообще ничего не слышал, кроме себя, и в упор, со злым прищуром смотрел на Леху. Тот поежился, но взгляда тоже не отводил.

— Я тебе расскажу, что это за игра, в которую мы тут играем, — почти с угрозой пообещал Февраль. — Я вот в нее играю с шести лет, можешь себе представить? Нет? Ну так слушай. И не говори потом, что не слышал.

Февраль начал рассказывать. Я включил диктофон.

— Это ты правильно сказал, что мы тут все сумасшедшие, — холодным, мертвым голосом говорил он.