Леди Мэйнария с трудом повернула голову и… обессиленно закрыла глаза.

Сердце резануло болью. Я скрипнул зубами, проверил, насколько хорошо закреплен посох, и поднял баронессу с земли:

– Я вас понесу.

Она еле заметно кивнула. Потом прижалась щекой к моей груди и… заснула!!!

К рассвету я окончательно выбился из сил. И, выбравшись на берег ручья, вломился в бор. Видимо, Двуликому я еще не надоел, так как буквально через три десятка шагов передо мной возникла небольшая полянка, со всех сторон окруженная вековыми елями.

Нырнув под ветви самой большой, я подошел вплотную к стволу, осторожно опустился на колени и положил баронессу на самое лучшее «ложе», которое можно найти в лесу – толстый слой слежавшейся хвои. Потом забросал ее таким же «одеялом» и… с трудом заставил себя встать.

«Я скоро», – мысленно пробормотал я и быстрым шагом двинулся обратно к ручью.

Небольшая деревенька, замеченная мною по дороге, как раз начала просыпаться – лаяли собаки, мычала скотина, изредка громыхали двери. Я добрался до крайней избы, перескочил через невысокий заборчик и тихонечко постучал в раму затянутого бычьим пузырем окна.

– Лапоть, ты, что ли? И чего ж тебе не спится-то, Двуликий тебя забери? – В женском голосе, раздавшемся из избы, звучала безысходность.

Я подошел к двери, перехватил посох левой рукой, снял с пояса кошель и достал из него золотую монету – остатки добычи, доставшейся мне «в наследство» от обидчиков предпоследней «зарубки».

Дверь скрипнула, открылась, и из сеней раздался угрюмый вздох:

– Ну, что встал-то? Заходи уже, окаянный.

Я пожал плечами и вошел в избу.

– Ой… Бездушный!!! Спаси и сохрани, Вседержитель! Спаси и сохрани!!!

Осенив себя знаком животворящего круга, заспанная тетка лиственей эдак тридцати вытаращила глаза, набрала в грудь воздуха, открыла рот и… сглотнула. Невесть как разглядев цвет монеты, лежащей на моей ладони.

– Сухую рубаху… а лучше две. Поесть… Кремень, кресало, трут… Пустой мех… – потребовал я.

Хозяйка избы несколько раз кивнула и, не отрывая взгляда от золотого, попятилась к стоящему рядом с печью сундуку.

Крышка с грохотом ударилась о стену, и тетка, выхватив из него какую-то беленую тряпку, негромко пробормотала:

– Мужнина, покойного ему Посмертия… Правда, боюсь, маловата тебе будет…

– Не мне… Пойдет… – буркнул я и в мгновение ока обзавелся парой нижних и одной верхней рубахой. Правда, все это было изрядно поношенным, но чистым. И, главное, сухим.

– Котомка есть?

– Есть! Как же не быть-то? – Тетка сорвалась с места, походя перевернула рассохшийся табурет и метнулась к полатям. – Вот! Держи.

Я положил монету на подоконник, затолкал рубахи в котомку и уставился на хозяйку:

– Поесть… Кремень, кресало, трут…

Та бросилась к печи, вытащила из нее чугунок и с грохотом поставила его на стол:

– Есть каша из бобов… Позавчерашняя… Еще кусок сыра и краюха хлеба…

– Возьму хлеб и сыр. Курицу или поросенка найдешь?

– Сейчас!!! – Тетка метнулась к выходу из избы и, не одеваясь, вылетела во двор. Там что-то грохнуло, потом раздался истошный визг и приглушенные проклятия.

Добравшись до полянки, я удостоверился, что леди Мэйнария все еще спит, быстренько разжег костер, разделал поросенка, нанизал куски мяса на прутья и пожарил мясо.