Муж высказался насчет того, что он лично считает ее аппетит полностью удовлетворенным, по крайней мере он хорошо для этого потрудился. Это вышло невнятно, но было видно, что мало-помалу Вулф просыпается. Во всяком случае, он не вернулся ко сну, а уселся поудобнее и смотрел, как Кимбра начала есть.

Тут было на что посмотреть. Сняв салфетку и увидев изобилие провизии, она непроизвольно сглотнула слюнки. Брита превзошла сама себя и нагрузила поднос всем, что было особенно по вкусу ее госпоже: тут были и лепешки с кардамоном; яблоки, печенные с корицей; и сыр, вполне зрелый, но такой мягкий, что его можно было мазать на хлеб; и жареный цыпленок с горчицей; и квашеная капуста, белая и красная; и сидр, который Кимбра предпочитала элю и медовухе. Справедливости ради, был здесь и кувшин эля, а также ростбиф, любимая закуска Вулфа.

— Хватит на четверых, — заметил тот, когда Кимбра приготовилась приступить к еде.

— Ты так думаешь? — хмыкнула она.

В самом деле, Вулф усомнился в своих расчетах, глядя, как стремительно провизия исчезает с подноса. Его изящная женушка ела за четверых, наслаждаясь каждым кусочком и глотком. Первыми исчезли печеные яблоки, потом цыпленок и большая часть сыра. Не передвинь Вулф ростбиф поближе к себе (за это ему достался нелюбезный взгляд), исчез бы и тот.

— Может, принести еще? — спросил он не без иронии.

Кимбра отнеслась к вопросу совершенно серьезно, но после короткого раздумья отрицательно покачала головой.

— Нет уж, хватит… — сказала она, с довольным видом поглаживая живот. Потом заметила недоеденный ростбиф, нахмурилась и добавила: — Пожалуй, хватит…

Вулф молча подвинул тарелку ближе к Кимбре.

— Похоже, ты и в самом деле голодала, — заметил он, когда она наконец насытилась.

— Я же говорю, не было аппетита.

— С чего это?

— Не было, и все.

Вулф вздохнул, как вздыхал всегда, когда не был уверен, хватит ли терпения, и привлек Кимбру к себе. Она повозилась немного, устраиваясь, потом притихла, довольная.

— А теперь все сначала. Почему ты ничего не ела эти три дня?

— Аппетит приходит вместе со здоровой усталостью, да и свежий воздух тут играет не последнюю роль.

— То есть потому, что ты сидела взаперти? — уточнил Вулф.

Он явно вознамерился докопаться до сути дела.

— Ну, хорошо, хорошо! Я ненавидела каждую минуту своего одиночного заключения! Вообще не терплю, когда меня запирают! Хоук с детства старался оградить меня абсолютно от всего. Это решило одну проблему, но породило другие.

Впервые Кимбра сама заговорила о своих странностях, и Вулф ухватился за возможность их обсудить.

— А как давно это началось? В смысле, когда стало ясно, что ты не от мира сего?

Он так легко произнес это — не от мира сего. Обычно людям стоило труда произнести эти несколько слов. Близкие предпочитали называть это даром, и постепенно она приняла их определение, хотя, если разобраться, дар — это нечто сугубо положительное, а ее странности были еще и проклятием. «Не от мира сего» — это было ближе к истине. Когда Кимбра думала о себе, она употребляла именно это словосочетание.

— Не могу сказать, — ответила она задумчиво, — но я не помню, чтобы когда-нибудь была как все, значит, это началось очень рано. Время, когда Хоуку пришлось со мной нелегко, я помню очень смутно, и, наверное, так оно лучше. По его словам, все зашло так далеко, что ему пришлось опоить меня настойкой опия, просто чтобы сохранить в здравом рассудке. Тогда он понял — так больше не может продолжаться.

— И он заточил тебя в Холихуде?

— А что ему оставалось? Он надеялся, что я возведу внутри себя стены по образу и подобию тех, в которых была укрыта.