Мэдук с сомнением смотрела куда-то вдаль, не зная, как ответить. Она чувствовала, что король эльфов пристально на нее смотрит — краем глаза она заметила на лице Тробиуса удивительное выражение. Она словно заглянула в красновато-карие глаза плотоядно усмехающейся лисы. Мэдук моргнула; когда она снова посмотрела на Тробиуса, тот выглядел так же бесстрастно и величественно, как прежде.

Король эльфов настаивал: "Так что же? Ты составишь нам компанию? Тебя снабдит платьем личная швея королевы — скорее всего, на тебя наденут что-нибудь легкое и радующее глаз, из пуховой одуванчиковой пряжи или из паутинного шелка, окрашенного гранатовым соком".

Мэдук покачала головой: "Благодарю ваше величество, но я не готова участвовать в роскошных пирах. Я незнакома с вашими гостями, их обычаи мне неизвестны, и я могу, сама того не желая, кого-нибудь обидеть или поставить себя в глупое положение".

"Эльфы отличаются терпимостью и умеют проявлять сочувствие", — сказал Тробиус.

"Они известны также неожиданными проказами. Я боюсь пить феерическое вино и танцевать феерические танцы. Что будет со мной утром? Кто знает? Я могу превратиться в морщинистую сорокалетнюю каргу! Нет, спасибо, ваше величество! Вынуждена отклонить ваше приглашение".

Продолжая беззаботно улыбаться, король Тробиус сделал жест, выражавший понимание: "Каждый должен поступать в соответствии со своими предпочтениями. Наступает вечер. Твоя мать, Твиск, неподалеку. Иди, попрощайся с ней — после этого ты можешь покинуть Щекотную обитель".

"Один вопрос, государь — по поводу магических чар, которыми вы меня наделили…"

"Они преходящи. Камешек-талисман уже потерял силу. Способность превращаться в неотразимую красавицу тебя еще не покинула, но завтра ты можешь дергать себя за мочки ушей, пока они не оторвутся, это уже ни к чему не приведет. А теперь иди, поговори еще раз со своей капризной матерью".

Мэдук подошла к Твиск, притворившейся, что ее внимание всецело поглощено созерцанием блеска своих серебристых ногтей: "Матушка! Я собираюсь покинуть Щекотную обитель".

"Мудрое решение. Счастливого пути".

"Но прежде, матушка, ты должна рассказать мне подробнее о сэре Пеллиноре".

"Ладно, — неохотно согласилась Твиск. — На солнце слишком тепло. Пойдем, присядем в тени бука".

Скрестив ноги, они устроились на траве. Феи, одна за другой, присаживались вокруг, чтобы послушать, о чем рассказывает Твиск, и уловить любые новые впечатления. Сэр Пом-Пом тоже приплелся с другой стороны поляны и встал, прислонившись к стволу бука; через некоторое время к нему присоединился и Траванте.

Твиск сидела, задумчиво пожевывая травинку: "Мне почти не о чем рассказывать, кроме того, что ты уже знаешь. Тем не менее, слушай, как все это было".

Твиск говорила тихо и нараспев, словно с сожалением вспоминая сладостный сон. Она призналась, что любила дразнить Манжона, издеваясь над его уродливой физиономией и во всеуслышание обвиняя его в преступлениях. В частности, Манжон завел привычку подкрадываться сзади к молодым феям, ловить их сетью и уносить в свое кошмарное логово в топком овраге, где они служили его порочным целям, пока не надоедали троллю, будучи полностью истощены.

Однажды, когда Твиск бродила в лесу, Манжон подкрался к ней сзади и забросил сеть, но Твиск успела увернуться и убежала, преследуемая семенящим вперевалку троллем.

Твиск без труда ускользала от него, проворно прячась за древесными стволами и смеясь над пробегающим мимо по инерции Манжоном.