Исидора молчала, но молчание это проистекало отнюдь не от унылого безразличия ко всему и не от закоренелой нераскаянности. Отец Иосиф сел на край тюфяка на некотором расстоянии от узницы, которая тоже теперь сидела, склонившись над ребенком; по щекам ее тихо катились холодные слезы.

— Дочь моя, — сказал священник, наконец овладев собой, — разрешением посетить тебя здесь я обязан снисходительности Святой Инквизиции.

— Я очень за это им признательна, — ответила Исидора; слезы ручьем хлынули у нее из глаз, и ей от этого сделалось легче.

— Мне позволено также предупредить тебя, что допрашивать тебя начнут завтра, чтобы ты могла приготовиться к этому допросу и, если что-нибудь…

— Допрашивать! — удивленно воскликнула Исидора, не выказывая, однако, никакого страха, — о чем же меня будут допрашивать?

— О твоем непостижимом союзе с существом обреченным и проклятым. — Дочь моя, — добавил он, задыхаясь от ужаса, — значит, ты действительно жена этого… этого… этого существа, от одного имени которого меня мороз по коже пробирает и волосы на голове становятся дыбом?

— Да, я его жена.

— Кто же все-таки были свидетели вашего бракосочетания и чья рука дерзнула соединить тебя с ним этим нечестивым и противоестественным союзом?

— Свидетелей у нас не было: венчались мы в темноте. Я никого не видела, но я как будто слышала какие-то слова и отчетливо ощутила, как чья-то рука взяла мою руку и вложила ее в руку Мельмота: она была холодна, как рука мертвеца.

— О, как это все запутанно и страшно! — воскликнул священник, побледнев и осеняя себя крестным знамением; в движениях его был непритворный ужас; он склонил голову и застыл, не в силах вымолвить ни слова.

— Святой отец, — сказала наконец Исидора, — вы должно быть, знали отшельника, того, что жил возле развалин монастыря неподалеку от нашего дома; он же был и священником. Это был человек праведной жизни, он и обвенчал нас! — в голосе ее послышалась дрожь.

— Несчастная жертва! — простонал священник, не поднимая головы, — что ты такое говоришь! Да ведь все знают, что праведник этот умер в ночь накануне той, когда была твоя ужасная свадьба.

Последовало снова тягостное и жуткое молчание; наконец священник его нарушил:

— Несчастное существо, — сказал он спокойным и торжественным голосом, — мне позволено перед тем, как ты пойдешь на допрос, поддержать твой дух, исповедовав тебя и причастив. Молю тебя, очисти душу твою от бремени греха и откройся мне. Ты согласна?

— Согласна, святой отец.

— А ты будешь отвечать мне так, как ответила бы перед судом божиим?

— Да, буду отвечать так, как перед судом божиим.

И она опустилась перед ним на колени, так, как положено на исповеди.

* * * *

— И ты открыла теперь все, что смущало твою душу?

— Все, отец мой.

Священник довольно долго сидел в задумчивости. Потом он задал ей несколько вопросов относительно Мельмота, на которые она никак не могла ответить. Вопросы эти вызваны были по преимуществу рассказами о его сверхъестественной силе и о трепете, который он сеял вокруг себя всюду, где бы ни находился.

— Отец мой, — спросила Исидора прерывающимся голосом, едва только он замолчал, — отец мой, можете ли вы мне что-нибудь рассказать о моих несчастных родителях?

Свяшенник только покачал головой и не ответил ни слова.

Потом, правда, тронутый ее настойчивостью, в которой было столько волнения и муки, он с видимой неохотой сказал, что она сама может догадаться, как повлияли на ее отца и мать смерть сына и заточение дочери в тюрьму Инквизиции, ведь оба они были не только любящими родителями, но и ревностными католиками.