Юрок напомнил мне сейчас ученого козла, виданного мною много лет назад в цирке, который вот так же, подолгу, стоял неподвижно и прислушивался к командам дрессировщика. Козел стоял, делая вид, что думает перед тем, как выполнить немыслимо сложный трюк — взобраться по узенькой лесенке на импровизированный холм, на котором его ждала белоснежная козочка с распутными красными глазами, или угадать, в какой руке помощник дрессировщика прячет морковку.

— Великие люди проживают великие жизни, — сказал Юрок и дернулся. — Ты никогда не задумывался над этим? Вспомни Хемингуэя, Ромена Гари, Грэма Грина… Большую часть жизни я провел тускло, бессодержательно. Ну, ты знаешь… нелюбимая работа, игра, бабьё, пьянки… Так вот, я хочу, чтобы у меня хоть конец был великим…

— Ну, конец у тебя и так не маленький…

— Фи, как грубо!.. — скривился Юрок.

— Для тебя — сойдет… Ты слишком воспарил. Тебя пора спустить на землю. И вообще, долго тебя будут здесь держать? Будь я врачом, немедля бы тебя выставил. Кстати, почему ты прозябаешь в одиночестве? Почему я не вижу тебя в окружении сонма юных почитательниц? Которые были бы счастливы удостоиться внимания великого писателя? Где твои многочисленные родственники, притаившиеся с благостными физиономиями под сенью крыши больничного морга в нетерпеливом ожидании долгожданной смерти знаменитого сочинителя? И где, наконец, твоя ненаглядная, свободолюбивая и вольнодумная жена, мечтающая о богатом наследстве?

— Жену я выгнал сразу после первой книги. Она мешала мне мыслить! Она требовала, чтобы я разнообразил наши постельные отношения. Представляешь? Когда я в ударе, со мной трудно тягаться в этом интимном деле, это общеизвестно… Но я предпочитаю традиционный метод или иначе — старый казачий способ. Это когда мужчина наверху, а женщина — внизу. И что, ты думаешь, эта идиотка выдумала! Я же пишу по ночам, а она — вот же дура! — вообразила, что она со своей сексуальной неотразимостью невесть кто, и повадилась приставать ко мне с ласками и нескромными предложениями как раз тогда, когда мне являлась муза… Ну я и выгнал ее к чертям собачьим. Я имею в виду, конечно, жену, а не музу… Слышал бы ты, какой поднялся бедлам, когда я спускал жену вместе с ее мамашей с лестницы! Это было что-то вроде боя быков, и я был прекрасен в роли матадора! Как они обе визжали! Еще бы! Их выкидывали из дома писателя-миллионера! Ведь я неожиданно для них стал богатым мужем и зятем! Терять такой куш!.. Когда я был беден, теща ко мне иначе, как сукин сын, не обращалась… Старая перечница! Впрочем, я и сейчас-то не очень богат.

Он замолчал.

Я внимательно посмотрел на Юрка. Его вид и настроение мне нравились все меньше и меньше.

Уныние и внутренний разлад у него временами заслонялись бодрым, наступательным тоном и искусственно возбуждаемой развязностью.

У Юрка был такой же несчастный и в то же время остаточно-воинственный вид, как у Александра Васильевича Суворова на известном портрете кисти Иосифа Крейцингера. Портретист запечатлел Суворова незадолго до смерти. Великий полководец понимает, что все его победы — полнейшая бессмыслица, что они не нужны ни победителям, ни побежденным, что они ничто в сравнении с вечностью, которая — он уже видит это своим мертвеющим совиным глазом — неотвратимо стоит пред ним во всей своей ужасающей красе.

Юрок прятал от меня глаза мнимого победителя, который неожиданно потерпел поражение там, где не ожидал. На самом дне его глаз, я это видел, прятался страх.