Глазея на колоннады и башню базилики Сан-Марко, беспрестанно фотографируясь, восторгаясь, галдя и толкаясь, площадь обтекали праздные, суетливые люди, среди которых, как обычно в Европе, преобладали якобы деликатные и вежливые туристы с узким разрезом глаз.

Я вспоминал историю площади, вычитанную в путеводителе. Одним прекрасным утром, сто лет назад, колоссальная башня всей своей многотонной громадой внезапно рухнула на растерявшуюся от такой нежданной эскапады площадь.

Потом башню опять зачем-то восстановили.

Кстати, предание гласит, что рассыпавшаяся из-за просчетов строителей колокольня чудом никого не придавила. А жаль… Ах, вот если бы она сейчас опять… Мечты, мечты…

Я смотрел на Дину… В ее сияющих, почти сумасшедших глазах мне почудился отсвет красно-огненного покрывала на двуспальной кровати в моей московской квартире…

Она улыбнулась и положила ладонь на мою руку. Ладонь была легкая, сухая, теплая.

Я все ждал, что она что-то мне скажет…

— Я тебя люблю, — наконец сказала она.

Ну вот. Дождался.

— Зачем ты прикидывалась дурой? Тогда, в первый вечер, когда завывала и гремела, как иерихонская труба?

…В Венецию мы приехали на машине из Сан-Бенедетто, курортного местечка в провинции Асколи Пичено. Мы ехали почти день, пронизав добрую половину Адриатического побережья вдоль цельнотянутого, цельнокроеного Апеннинского полуострова.

Слава Богу, погода благоприятствовала путешествию. Дорога еще более сблизила нас.

Хотя Дина почти ничего не рассказывала о себе.

…В Сан-Бенедетто мы подружились с двумя итальянцами. Оба когда-то учились в Москве и свободно говорили по-русски.

Антонио Даль Пра, так звали первого из них, был евреем. Тони носил роскошную черную бороду, и был невероятно похож на Карла Маркса. Борода у Тони осталась с тех давних пор, когда он то ли по глупости, то ли по какой-то иной причине веровал в учение основоположника научного коммунизма.

По словам Антонио, он не брился лет двадцать, а бороду ему каждую субботу подстригал садовник.

Теперь бывший коммунист почитал Бенито Муссолини, приписывая тому единственную победу — да и то моральную — над Адольфом Гитлером.

Фюрер, большой дружбан дуче, уничтожив в Германии всех евреев, требовал, чтобы Муссолини проделал то же самое с евреями у себя на родине.

Но дуче стоял крепко: "Как же я отличу, любезный друг мой, итальянца от еврея? Ведь они так похожи! Да и за многие столетия совместного проживания они так притерлись друг к другу, так перемешались, что сказать, кто еврей, а кто прямой потомок римлян, не представляется возможным".

"Хочешь, — якобы сказал мудрый, опытный фюрер своему итальянскому приятелю, — я научу тебя? Знаешь, как бы сделал я? Начал бы подряд всех шерстить. Как попадется чернявенький, кудрявый да с носом, таким, понимаешь, большим, таким, понимаешь, хорошим носиком, то сразу смело ставил бы его к стенке, значит, точно еврей!"

"Святая Мадонна! — перепугался Муссолини. — Да ты мне так всех итальянцев перестреляешь!"

Говорят, Гитлер страшно рассвирепел и пообещал, что сам разберется со всей этой средиземноморской жидовней.

Второй итальянец тоже был не итальянцем. Стоян Милишич, так звали друга Антонио, был словенцем из Триеста.

Этот слоноподобный гигант в очках, с доброй улыбкой на толстой морде, сразу понравился мне не только своей неизменной готовностью в любой час дня и ночи усесться за стол, но и какой-то особенной теплотой, которая исходила от всего его облика.