— Чехов, Булгаков. Ну, может, еще Гашек…

— Интересно… Как вы думаете, почему им это удавалось? Ведь обычному человеку, если он вдруг обнаружит, что ему осталось жить совсем немного, скорее всего, приходится думать только о душе, а на все остальное наплевать…

— Возможно, великие люди — это очень сильные личности, которые не могут поступить иначе. Они думают не только о себе… Не знаю… Может, они в эти моменты мобилизуют свои силы?.. А может, они знают что-то, чего не знаем мы, и это что-то особенно ярко и сильно открывается им перед смертью? Может быть, великий человек знает, что весь он не умрет?.. И это дает ему возможность творить, невзирая на близкую смерть?

Горбун задумался.

— Я ведь тоже художник, — сказал он. — Я создаю события. Я их рисую на ткани жизни. Но я из числа тех художников, имена которых не известны широкой публике. Все знают Тициана, Леонардо, Рафаэля, Рубенса, Рублева… А кто правил миром, когда жили эти великие люди, никто и не помнит. А уж тех, кто, оставаясь в тени, управлял теми, кто правил миром, и подавно… И, как все истинные художники, я страшно одинок… Мне тоскливо, будто я живу в домике на болоте… В сущности, все люди одиноки…

Я жадно пил чай и с холодным интересом ожидал развития событий. Хотя мой собеседник и утверждал, что он их создает, я-то знал, кто сейчас хозяин положения. Я успел-таки поколдовать, пока сидел в туалетной комнате на дедовском стульчаке.

Горбун ходил вокруг стола с электрическими стульями и, заложив руки за пояс, вслух предавался размышлениям:

— Не знаю, будет ли вам это интересно, но я жил неторопливо… Не торопясь, понимаете ли, жил… Да. Закон джунглей я постиг, когда мне было под сорок…

— Закон джунглей?

— Да, закон джунглей. Закон джунглей — это закон жизни. Уничтожай все, что тебе мешает жить. Или что может помешать тебе в перспективе… В юности и молодости я был клинически несчастлив. И страшно не уверен в себе. Женщин у меня было мало. Я был некрасив, беден, следовательно, мало привлекателен. А я так нуждался в женщинах! Когда они у меня бывали, я отводил душу. Они придавали мне уверенности. С ними я утверждался не столько как мужчина, сколько как личность. Дурак, я тогда не знал многого. Надо было прожить сорок лет, чтобы понять простые истины. Один великий, необыкновенный человек, несравненный Исфаил Бак, мне все это открыл… Мир абсурден. В нем нет закономерностей. В нем есть только правила. И для достижения цели необходимо отбросить все эти правила, кроме одного — правила соблюдения своих интересов любым способом. А главное — это понять аксиому, смысл которой сводится к тому, что миром правит золото. Все, все, слышите, абсолютно все, даже бескорыстные идеалисты, в глубине души мечтают разбогатеть! Потому что все знают, — деньги могут дать все. И свободу, и преданность, и наслаждения, и славу, и успех! Все это можно купить.

— Любовь тоже?..

— Любовь — прежде всего, — убежденно воскликнул горбун. — Женщина, как вы знаете, — самая скверная разновидность человека. Это, так сказать, сильно ухудшенный вариант мужчины. Самой природой в ней заложена продажность. Чем дороже мы платим, тем красивее женщина. Не открою секрета, если скажу, что первоклассная женщина стоит очень дорого. И еще, настоящая женщина простит вам что угодно: измену, лысый череп, импотенцию и грязную задницу. Она не простит вам только одного — бедности…

— Какие суровые, грубые истины!

— Это жизнь! — с пафосом произнес горбун.