Наконец, они поравнялись. Мужчина даже не шелохнулся, продолжая всё так же пристально на нее смотреть. Вот наглец… – злобно подумала Аманда. Она принципиально не смотрела в ответ, словно была одна на этой улице, пускай и балансировала на самом краю дороги, вымеряя расстояние между ними для того, чтобы успеть вытащить скальпель и удобно развернуться.

– Анди Белоснежка… – вдруг прошептал он еле слышно. Словно легкий ветер, обращенный в ее сторону, прошелся по сухим листьям. Ветер, который приносит дурные вести и распространяет огонь от дома к дому, пока не уничтожит весь город.

Аманда повернулась к нему, да так, что хрустнула шея, и всё почернело, так же как тогда в спальне, когда она резко встала и свалилась головой о прикроватную тумбу срубленной трухлявой сосной. Однако она успела запечатлеть его лицо, словно сфотографировала. Молодой парень лет тридцати с темными небрежно отросшими почти до самых плеч волосами, весело торчащими в разные стороны из-под его старомодной шляпы, надвинутой на самые глаза. Они – такие огромные золотисто-карие на худом лице, пронзительные как у щенка – заговорщически улыбались и звали сыграть во что-нибудь не совсем законное. Так же интересней! Они превращали его в школьника и сводили эфемерные тридцать к шестнадцати. На губах играла усмешка. Не убийца – нет. Скорее игрок или аферист. Но то, что он сказал… как назвал, напугало Аманду до чертиков. Так называли ее в детстве, а иногда проскакивало и позже, но только не после пожара. Никто бы не осмелился на такое. Аманда бы убила… на полном серьезе. Потому что это издевка, насмешка, как на лице у этого парня – эта его застывшая ухмылочка и задор в глазах…. Да как он смеет?! Его и на свете-то не задумывалось, когда ее так называли. Как он может знать, откуда? Это ведь семейное….

Слава Богу, до обморока не дошло. Чернота и головокружение спали, и Аманда снова твердо стояла на ногах. Тем временем парень в старомодном темно-синем костюме и шляпе был уже шагах в пятнадцати от нее, и расстояние это неминуемо увеличивалось.

– Эй, ты! – окрикнула его яростно та, но безрезультатно.

Что ж… Аманда не слыла самой доброй и отзывчивой на свете, а таких выродков ела с удовольствием на завтрак, не жуя, поэтому она с новой силой сжала свой маленький скальпель в сумочке и с той скоростью, на которую только могла рассчитывать в свои семьдесят три года, поспешила следом.

В жизни ей встречалось немало обидчиков – так она считала. Невоспитанные дети, тыкающие в нее пальцем – О! Как же она ненавидела детей! Местный дурачок, посмеявшийся над ней как-то раз, растянувшись в своей лунатичной улыбке, и не выпуская при этом палец из носа. Засмотревшийся новый почтальон, намертво сросшийся с письмом, которое доставлял. Бывшие сослуживцы, позволившие себе снисходительный участливый тон, когда встречали Анду на улице. Школьные подруги, отвернувшиеся от нее, потому что с такой как она теперь не зайдешь в бар пропустить стаканчик. Денни…. Денни-Денни-Денни – пожалуй, именно он научил ее, как следует злиться, быть в постоянной боеготовности, видеть в людях только плохое. Аманде всерьез казалось, что раньше она жила иначе, не как сторожевой пес в стойке. Это так утомляло, обесточивало, и да, возможно, именно поэтому она осталась одна. Плохо ли это? Хорошо ли? Какая теперь разница, когда жизнь прожита? Аманда не ручалась выносить какие-либо утверждения на сей счет. Она просто так жила, и семьдесят три – не тот возраст, чтобы что-то менять. Так она думала….

А может, послышалось? Может, наконец, бессонничные галлюцинации? С опозданием, правда. Ну да Бог с ними…. Чего он тогда не обернулся, на ее «Эй ты»? Может, счел это слишком грубым? Она снова окликнула его и на этот раз грубее некуда, потому как считала, что все люди вылезли из выгребной ямы, а, следовательно, их можно доконать методами Анды, если очень хорошо постараться… разговаривая на их местном выгребном наречии, например.