С тех пор, как они возвратились из Нового Орлеана, прошло всего десять дней, но уже полным ходом шла подготовка к пересъемке фильма. Как понимала Кирстен, всем им предстояло работать до ночи в канун Рождества, после чего Лоренс предоставлял каждому неделю отдыха, чтобы начать сразу же после Нового года и закончить к середине января все подготовительные работы. На роль Мойны О'Молли уже пригласили новую актрису, Элизабет Брэдли, с которой Кирстен приходилось работать раньше. Она согласилась принять предложение с одним условием — что ей расскажут во всех подробностях о смерти Анны. Кирстен отнеслась к этому с полным пониманием. Поскольку это событие все еще на все лады пережевывалось прессой, ей казалось естественным, что Элизабет хочет узнать о случившемся из первых рук. Поэтому Кирстен и Лоренс пригласили Элизабет на ужин и рассказали все, о чем она спрашивала. Как и все, Элизабет была заинтригована этой загадочной смертью, хотя, зная Кирстен, не сомневалась, что в намеках на ее причастность к убийству, которые проскальзывали в газетах, нет и доли правды.

Теперь Кирстен стало очень трудно появляться на публике. Она удивлялась, как удалось Кемпбелу раздобыть столько фотографий, где она изображена смеющейся. Не прошло и года со дня смерти Пола, минуло только шесть месяцев с тех пор, как Лоренса оставила жена, и всего две недели после загадочной смерти Анны. Счастливое лицо Кирстен должно было, по замыслу Кемпбела, внушать окружающим мысль о ее беспощадности и опасности, ибо, как утверждал все тот же Кемпбел, ничто, даже человеческая жизнь, не могло стать для нее преградой на пути к достижению цели.

Читая посвященные ей статьи, Кирстен не узнавала себя, словно речь в них шла о незнакомке, присвоившей ее имя и обличье с коварными и злыми намерениями. Кирстен никак не могла смириться с тем, что ее изображают таким чудовищем, и не понимала, почему стала жертвой предубеждений и несправедливости. Ее адвокаты решили попытаться наложить судебный запрет на газету Кемпбела, но Кирстен сомневалась, что судебное предписание удастся получить до Рождества. Между тем клеветническая кампания продолжалась. Кирстен совсем не хотелось вступать в юридическую баталию с Дэрмотом Кемпбелом и Диллис Фишер, поскольку это привлекло бы к ней нездоровое любопытство широкой общественности, но Лоренс убедил ее в том, что это единственная возможность остановить клеветнические измышления Кемпбела.

Кирстен никому не сказала о записке, полученной ею перед самым отъездом из Нового Орлеана. Теперь она была уверена, что ее написал сам Кемпбел. Но если он действительно мог доказать, что она убила Анну, как говорилось в записке, то почему до сих пор не сделал этого? Чтобы продолжать мучить ее? Возможно, ибо ничто не заставляет так страдать, как обвинение в убийстве. Кирстен понимала, что, несмотря на угрозы, у Кемпбела не было доказательств, и она сожалела, что не сохранила записку и не могла показать ее своим адвокатам.

Сейчас они с Лоренсом сидели в празднично украшенном офисе производственного отдела, обсуждая заново пересмотренный график. Вокруг звонили телефоны, работали принтеры, приходили факсы и сотрудники перекликались громкими голосами. Некоторые отснятые сцены годились в дело, из других выбирали отдельные эпизоды, так что на сей раз составить график работ было сложнее, чем изначально. Ко всему прочему их могла подвести непредсказуемая погода.

— Значит, ты предлагаешь, — обратилась Кирстен к Мелвину, главному по производству, — чтобы мы, приехав в Новый Орлеан, сразу же отправились в дом на плантации и сначала отсняли сцены там?

Мелвин кивнул.

— Если мы этого не сделаем, — сказал он, — то рискуем попасть в самый разгар Марди грас.

— Ты прав, — согласилась Кирстен, просматривая снимки дома на плантации в Дубовой аллее, выбранного для съемок. Она с радостью предвкушала, как будет работать в этом месте, ибо дом был великолепен и стоял — что очень важно для съемок — на неосвоенной территории.