Как только Волгин ушёл, Акулов перестал давить на кресло, потянулся, хрустнув суставами, и уселся на стол. Под его весом столешница заметно прогнулась, что-то щёлкнуло, но и только. Разрушений не произошло, допотопная конструкция, попавшая в отделение неведомыми путями — на её боковине белел алюминиевый шильдик «3-я гор. псих. б-ца», — устояла. Андрей достал «беломор», долго разминал и продувал папиросу, но прежде, чем закурить, снял и положил рядом с собой часы.

— У нас есть примерно сорок минут.

Прикурил, затянулся, выпустил дым в потолок, почти достав струёй блок ламп дневного света. Продолжил говорить:

— Пожалуй, я отдам коллеге коньяк. Зачем лишний раз надрываться? Сорока минут мне хватит за глаза, но попотеть придётся нам обоим. На тебя мне плевать, но своим здоровьем я дорожу. Так что, пожалуй, раскошелюсь на выпивку. Затрата тем более не велика, что бутылку мы приговорим вместе. Ты поедешь в тюрьму, а мы останемся пить…

Миша молчал. Он понимал, что мент, прервав монолог на интригующем месте, ожидает вопросов, заявлений о невиновности, клятв, может быть, всплеска отчаяния. Понимал и потому крепился, не желая принимать навязываемый сценарий, уверяя себя, что происходящее — игра, что никто его и пальцем не тронет и что в СИЗО не повезут, в крайнем случае — посадят на трое суток, а потом адвокат его вытащит. Понимал и крепился, молчал. Молчал, сколько мог. Крепился… Показалось, что долго.

— Всего двадцать секунд, — усмехнулся Андрей после того, как Михаил задал первый вопрос. — Так что ты спросил?

— За что меня сажать? — машинально повторил Миша, глядя, как загипнотизированный, на циферблат часов, которые мент поднял со стола и теперь держал перед его лицом.

— Диспозиция проста. Убиты два человека, и ещё одна девушка лежит в реанимации. Преступление, как ты понимаешь, не рядовое. У тебя был мотив. Была возможность. Есть свидетели, которые тебя опознают. Есть патроны. Может, и на пистолете «пальчики» найдутся, это мы позже проверим. При таком раскладе прокуратура мигом выпишет санкцию на арест. А уж в СИЗО я договорюсь о том, чтобы ты попал в нужную камеру. Поверь, в тюрьме у меня крепкие связи… Переночевав в этой камере, утром ты начнёшь проситься на допрос. У тебя ведь, Миша, нутро все гнилое. Не выдержишь ты. Сломаешься быстро. Тебя не срок будет интересовать, который за двойную мокруху могут отмерить, а состояние собственной задницы. Умолять будешь, чтобы тебя в приличную «хату» перевели. Если есть внутри стержень, то можно и пятнаху запросто отсидеть. А если анус разорвут, то каждый день будет тебе ударной пятилеткой казаться. По ночам, после того, как всю кодлу обслужишь, верёвка будет сниться. Проснёшься, захочешь в петлю влезть — не дадут. Стержня, как я уже говорил, в тебе нет. А условия для того, чтоб паханы через парашу тебя наклонили, я создам… Там зачем мне сейчас напрягаться?

— Вам всё равно, на кого дело повесить?

— Перестань, мы не в кино играем. Я десять лет в розыске, но не припомню ни одного случая, когда бы человека за чужое преступление судили. Не так это просто.

— Можно подумать, что вы бы сказали, если б такой случай вспомнили!

— Может, и не сказал бы. Но вспоминать-то нечего! В моей практике не бывало такого. Зато обратных случаев, когда душегуб от наказания уходил, — сколько угодно. Не один я — любой опер десяток примеров расскажет, не залезая в блокнот.

— Вам, наверное, это удовольствие доставляет.

— Что?

— Параша, камера, анус… Нравится издеваться над человеком, который целиком в вашей власти и ответить не может?

— Нет, не нравится.