— Боже мой, неужели это труп Доллона?

Он поднял камень и бросил его в свору отвратительных тварей. Те отскочили, и Жером Фандор увидел на земле красную липкую, вязкую лужу, лужу застывшей крови!

«Наверное, здесь убийцы разрезали труп на части, чтобы его было легче нести, и эти мерзкие твари сейчас пиршествуют останками несчастного Доллона, тьфу!»

Через несколько шагов репортер обнаружил еще одну лужу крови, почти такую же по размерам и также осажденную крысами.

«Теперь ясно, — подумал он, — что мне найти ничего не удастся, трупа больше не существует».

Тем не менее он продолжал идти вперед, решив выяснить, куда выходит этот туннель.

Фонарь начинал уже затухать, когда журналист заметил перед собой, как и предполагал, просвет: колодец для нечистот заканчивался отверстием, вырубленным в крутом берегу Сены.

«Какая удача! Я смогу выйти здесь и мне не придется проделывать весь путь обратно: вверх по трубе, а затем с крыши во Дворец».

Вокруг было по-прежнему темно.

Лишь вдалеке за горизонтом только-только пробивался рассвет нового весеннего дня.

Жером Фандор высунул голову наружу, раздумывая о том, какие акробатические упражнения придется ему сделать, чтобы добраться до набережной…

И в тот момент, когда он наклонился над темной водой Сены, его оглушил мощнейший удар в спину; вылетев со своего наблюдательного поста, журналист рухнул в воду.

Глава V. Мамаша Косоглазка и Дырявая Башка

— Эй, Дырявая Башка, так сколько тебе дали за сюртук и за костюм?

Человек, которого только что окликнули, начал копаться в карманах старого, грязного, в заплатах, костюма и после бесконечных поисков наконец выудил оттуда горсть монет и внимательно пересчитал.

— Семнадцать франков, мамаша Косоглазка.

Косоглазка нетерпеливо перебила его:

— Не то, я тебя спрашиваю, сколько за сюртук и сколько за костюм? Мне нужно это, чтобы вести свои записи, а также для того, чтобы знать, сколько я должна каждому из владельцев. Напряги свою память, Дырявая Башка!

Выслушав странную, как могло показаться со стороны, просьбу, человек тщетно напрягал свою память.

В конце концов он развел руками:

— Не знаю. Не могу вспомнить… Я, наверное, уже давно продал эти тряпки…

Мамаша Косоглазка безнадежно вздохнула:

— Давно! — пробормотала она. — Разрази меня гром, если это было больше двух часов назад… Эх, что с тебя возьмешь, — продолжала она, сострадательно глядя на жалкого малого, который выкладывал деньги на стол, — все знают, памяти у тебя ни на грош и ты тут же забываешь, что делал всего час назад…

— Да, — отозвался Дырявая Башка, — это верно…

— Ладно, — сказала мамаша Косоглазка, — не будем больше об этом…

Она протянула ему старую изорванную одежду, уже давно потерявшую свой вид, и приказала:

— Сходи, прицепи снаружи эту мантию академика. Сейчас только восемь часов, и у нас еще есть время, чтобы разобраться с нашим делом. Увидев эти шмотки на витрине, наши кореши поймут, что фараоны не рыщут поблизости и в дом можно входить без опаски…

На всякий случай мамаша Косоглазка подошла к порогу двери и быстрым взглядом окинула улицу: ничего подозрительного.

— Все в порядке, — проскрипела она, — впрочем, я была в этом уверена: шпики сегодня оставили нас в покое… Наверное, они все заняты делом Доллона. А, Дырявая Башка?

Возвращаясь в лавку, мамаша Косоглазка столкнулась со своим компаньоном, который, застыв на месте, благоговейно держал жалкое рубище, напыщенно названное одеждой академика.