— Я могу быть не только другом, Карлотта. Я могу быть больше, чем другом.

— Пожалуйста, тише. — Она приложила пальчик к губам. — Мне бы не хотелось, чтобы отец обнаружил вас здесь. Вы же понимаете, что я не из тех, кто принимает мужчин по ночам.

— Поверьте, я прекрасно вас понимаю. — Придвинувшись к краю постели, Санционаре привстал, словно намереваясь прижать девушку к окну. — Вам нечего бояться. И нет причин чувствовать себя виноватой. Есть желания, которые сильнее нашей воли. Идите же ко мне, Карлотта. — Он раскрыл объятья.

Дальше отступать было некуда — за ее спиной оставалось только темное окно.

— Синьор Санционаре…

— Луиджи, bambina, Луиджи. Со мной не надо кокетничать.

— Я не кокетничаю. — В ее голосе прорезалась отсутствовавшая прежде пронзительная нотка. — Мне кажется, вы ошибочно истолковали мои намерения. О… — Рот ее широко открылся, глаза округлились, словно она лишь теперь поняла цель его визита. — Так вы думали, что я пригласила вас, чтобы… — Голос снова сорвался.

— Ш-ш-ш… ш-ш-ш… Ваш отец услышит… cara.

— Может быть, оно и к лучшему. Вы подумали…

— А что еще должен подумать, мужчина?

— Но вы же старый. — Карлотта скривилась, словно только что отведала скисшего молока. — Я думала, вы сделали это все просто по доброте, проникшись сочувствием к двум путешественникам из чужой страны. Папа был прав насчет итальянских мужчин — им всем нужно только одно. Они все ищут только удовольствия для себя. Им бы лишь… — У нее уже началась истерика, в глазах набухали слезы — этому представлению ее обучили Профессор и Сэл Ходжес.

Санционаре попытался успокоить девушку. Она назвала его стариком, и обидные слова угодили прямо в сердце. Она отказала ему. Ему, Луиджи Санционаре, из-за которого в темных переулках Вечного Города дрались женщины! И все же здравый смысл удержал его от мести. Скандал в поезде был бы трагедией. Огонь желания пылал в его чреслах.

Санционаре поднялся.

— Прошу прощения, синьорина. Я неправильно вас понял.

— Пожалуйста, уходите. — Девушка, похоже, овладела собой и, тяжело дыша, прислонилась к двери.

— Не могу.

— Дотронетесь до меня, и я позову на помощь. Уходите.

— Я не могу… Пожалуйста, Карлотта…

— Боже… Вы что же, изнасилуете меня?

Происходящее уже напоминало какую-то дешевую драму.

— Не могу! — Он едва не сорвался на крик. — Вы заслонили дверь.

— О! — Она отступила в сторону. По лицу ее катились слезы.

— Извините. Простите. Пожалуйста, простите. — Проклиная и себя, и ее, униженный и расстроенный, Санционаре выскользнул в коридор.

Карлотта села на постель. Слезы струились по ее щекам, плечи дрожали. Но не от страха — от смеха. Какая картина! Луиджи Санционаре, самый опасный человек в Италии, отступил — нет, сбежал! — из ее купе, потому что не смог совладать с ситуацией. Мориарти будет доволен — все прошло именно так, как он и говорил.

Пережитое унижение не только терзало гордость, но и фамильную честь. В других обстоятельствах, мрачно размышлял Санционаре, он взял бы эту стерву — как бы она там ни вопила. Весь его жизненный опыт, все принципы, определявшие его существование требовали наказания для этой полукровки — и ее папаши.