Знала ли Эми, куда им ехать? Наверное, возможно… кто знает? Она как будто дурачила его и в то же время открывалась перед ним. Она была похожа на глубокое горное озеро, полное обманчиво прозрачной воды. Когда Эми говорила, она была честна и искренна, и он думал, что может видеть все: видеть до самого дна, до последнего камня. Но когда Дэвид нырял в эту воду, он осознавал правду. Он мог утонуть в этой холодной бесконечной воде, ее глубины оказывались бесконечными.

В общем, пока они просто ехали.

Но вокруг была большая пустынная страна, и узенькие французские дороги несли на себе только тракторы и фермерские грузовики. Несколько часов подряд они катили мимо сонных деревушек и заброшенных басконских ферм, мимо домов, украшенных самодельными вывесками, приглашающими остановиться и отдохнуть. В усыпляющем полуденном свете Дэвид вдруг заметил, что снова углубился в воспоминания, на этот раз о своем детстве. О том, как в ясный день играл в регби со своим отцом… он помнил его радостную улыбку; помнил острый запах кожаного мяча, как тот прикасался к его ладоням… Их большая собака вертелась тут же на лужайке. Счастье. А потом — печаль.

Наконец они остановились у большого супермаркета на въезде в Мюлон, где в одиночестве устроились в стерильном кафе, чтобы съесть croquet monsieur и salade verte; потом они купили кое-что из одежды и зубную пасту, молча поглядывая друг на друга через проход между полками супермаркета. Они были беженцами, они скрывались. И неужели они не могли доверять даже полиции?

Потом они въехали в сам маленький городок Мюлон-Лешар, лежавший у симпатичной реки и окруженный зелеными вершинами Пиренеев. Дэвид погнал машину прямиком к средневековому центру городка и припарковал машину. Потянулся, чувствуя, что у него все тело болит после долгой езды, после страха, пережитого в пещере и в лесу. В городке было тихо, по мощеным мостовым бродили парочки. Эми и Дэвид присоединились к гуляющим: они дошли до реки и стали с моста смотреть на воду. Над ними в мягких осенних сумерках проносились ласточки. Дэвид зевнул.

— Я страшно устал.

— Я тоже.

Они оставили машину там, где припарковались, и направились к ближайшему отелю, симпатичному, но скромному, украшенному всего двумя звездами, — он находился рядом с центральной городской площадью, и в нем распоряжалась француженка лет пятидесяти с небольшим. Ногти у женщины были такими длинными и покрыты таким ярким лаком, что выглядели как пурпурные когти.

— Bonsoir! J'ai deux chambers… mais très petites…

— Это замечательно, — сказал Дэвид. Он изо всех сил старался не обращать внимания на руки хозяйки гостиницы.

Лифт здесь был наверняка самым маленьким во всей Гаскони. Очутившись в номере, Дэвид сразу заснул, но его сон был неровным, тревожным. Всю ночь его мучили кошмары.

Ему снился горящий дом. Изнутри, из огня, доносились голоса, просившие Дэвида о помощи, — но он ничего не мог сделать. Он стоял в саду, глядя на яростно пылавшее здание, на то, как языки огня лижут стены, а потом заметил в окне обгоревшее, почерневшее лицо. Это была его мать. Это она была в горящем доме, это она стучала в стекло, пытаясь дотянуться до своего сына, это она повторяла: «Ты не виноват, Дэвид, ты не виноват…», а потом вдруг бешено зазвонили церковные колокола, и Дэвид…

Проснулся.

Весь в поту.

Это не был колокольный звон.

Пот лился потоком.

Это звонил гостиничный телефон. Откашливаясь после дурного сна, Мартинес сонно потянулся к трубке.

— Дэвид? Алло!

Было уже девять утра. Звонила Эми.

Приняв душ и одевшись, Дэвид спустился вниз. Когда Эми присоединилась к нему для завтрака на украшенной фресками террасе отеля, нависшей над рекой, она сразу бросила на него вопросительный взгляд.