На руках этой женщины были железные кольца, на шее — два-три ожерелья из бус, в ушах серьги.

На поясе у нее висели с одной стороны пороховница, топор и нож, с другой — мешочек с пулями и длинная индейская трубка. Прекрасное ружье английской работы лежало на ее коленях.

Она сидела, поджав ноги, у костра и пристально смотрела на огонь, подперев рукой подбородок.

При появлении американцев она даже не пошевелилась, точно вовсе не заметила их присутствия.

Джон Брайт долго и внимательно всматривался в нее, наконец подошел и слегка коснулся ее плеча.

— Добро пожаловать, женщина, — сказал он. — Я вижу, вы озябли и не прочь посидеть у огня.

Почувствовав прикосновение, она медленно подняла голову и, устремив на собеседника взгляд, в котором не трудно было подметить некоторое помешательство, ответила ему по-английски глухим, гортанным голосом:

— Бледнолицые — безумцы. Они все воображают, будто находятся в своих городах, они никогда не думают, что в прерии даже деревья имеют уши и даже листья снабжены глазами, чтобы видеть и слышать все, что делается и говорится вокруг… Черноногие очень ловко снимают волосы.

Мужчины переглянулись при этих словах, смысл которых боялись понять, хоть он и не был достаточно ясен.

— Вы голодны? Хотите есть? — продолжал расспрашивать Джон Брайт. — Или, быть может, вы страдаете от жажды? Я могу, если вы пожелаете, дать вам хороший глоток огненной воды, чтобы согреться.

Женщина нахмурила брови.

— Огненная вода годится только для индианок, — возразила она. — К чему мне ее пить? Скоро придут другие — те, которые осушат ее у вас. Знаете ли вы, сколько часов вам осталось жить?

Переселенец невольно содрогнулся при этой неясной угрозе.

— Зачем вы так говорите со мной? — спросил он. — Разве я вас чем-нибудь обидел?

— Мне все равно, — возразила она, — я не живая, мое сердце давно умерло.

Движением медленным и торжественным она повертывала голову вокруг, пристально всматриваясь в окрестности.

— Вот, — продолжала она, указывая исхудалой рукой на зеленый холмик неподалеку, — вот где он пал, там и покоится. Его голову рассекли надвое ударом топора, когда он спал… Бедный Джеймс!.. Это место проклятое, разве вы не знаете? Одни только коршуны да вороны отдыхают здесь, и то изредка. Зачем же вы пришли сюда? Надоело вам жить, что ли?.. Слышите? Они идут! Скоро они будут здесь! Отец и сын переглянулись.

— Она помешана, бедняжка! — пробормотал Джон Брайт.

— Да, именно это они все и говорят! — вскричала женщина с некоторым оживлением в голосе. — Они назвали меня Охмаханк-Шике (Гадина Земли) и боятся, как своего злого гения. Вы также сочли меня сумасшедшей, не правда ли? Ха-ха-ха!

Она разразилась громким хохотом, который перешел в рыдания. Закрыв руками лицо, она залилась слезами.

Мужчины были тронуты. Непонятное горе, бессвязные слова — все вызывало их участие к этому бедному созданию, которое казалось таким несчастным. Жалость закралась в их сердце, они смотрели на женщину и не решались тревожить ее.

Через несколько минут она подняла голову, отерла глаза рукой и снова заговорила. Дикое выражение в ее глазах исчезло, даже голос как будто изменился, и каким-то непостижимым волшебством во всем ее облике произошла разительная перемена.

— Простите меня, — грустно сказала она, — я наговорила много глупостей. Уединение, в котором я живу, жестокое горе, которое давно уже легло на мое сердце тяжким камнем, порой затмевают мой разум, да и место, где мы находимся, напоминает мне о страшных событиях, которые никогда не изгладятся из моей памяти.