– Спасибо, – поблагодарила она стюарда.

Тот коротко поклонился и отошел в сторону, а она сделала первый глоток: дегустация. Грейсонские вина всегда казались ей слишком сладкими, и она с удовольствием покатала на языке объемное и крепкое бургундское с Грифона.

– Вино отличного урожая, сэр, – оценила она. Георгидес обрадовался.

– Мой отец – приверженец старых традиций, миледи, – отозвался он. – Он к тому же романтик и настаивает, что единственный достойный грека напиток – это рецина.  Так вот, я уважаю своего отца. Я восхищаюсь его успехами, и он всегда выглядит вполне разумным человеком, – но я не могу понять, как можно пить рецину добровольно. Я храню у себя в винном погребе несколько бутылок этого вина, но мне хотелось бы верить, что мой собственный вкус с годами стал несколько изысканнее.

– Если это вино из вашего погреба, вы совершенно правы, – с улыбкой сказала Хонор. – Вам следует как-нибудь встретиться с моим отцом. Я сама люблю хорошее вино, но папа в этом отношении – настоящий сноб.

– Пожалуйста, миледи, только не «сноб»! Мы предпочитаем называть себя ценителями.

– О, да, – ответила Хонор, усмехнувшись, и адмирал засмеялся.

Она обернулась и посмотрела на два очень высоких стула, не предназначенных для людей. Как почетная гостья, она сидела справа от Георгидеса. Нимиц обычно располагался по правую руку от нее. В этот вечер стулья были поставлены так, что оба кота сидели бок о бок, слева от адмирала, и Нимиц оказался по другую сторону стола. И он, и Одиссей демонстрировали безукоризненные манеры на всем протяжении обеда, но сейчас оба удобно откинулись на спинку стула и жевали по веточке сельдерея, а она едва улавливала сложное взаимодействие между ними. И это удивляло ее – потому что оно происходило на таком глубоком уровне, где раньше ей бывать не приходилось.

За прошедшие три с половиной года они с Нимицем не встречались с древесными котами, зато ее собственная способность воспринимать Нимица резко возросла. Она почему-то никогда не говорила об этом вслух, однако подозревала, что МакГиннес, ее мать, Мика Хенке и Эндрю Лафолле по крайней мере догадываются, как обстоят дела. Она могла сформулировать несколько причин, почему она должна скрывать свою необычную способность: ну, хотя бы потому, что посторонние люди будут беспокоиться, что она читает их эмоции. Но все это пришло ей в голову потом. Она никогда не принимала сознательного решения скрывать двустороннюю эмпатическую связь с Нимицем, – но раз уж так получилось, она нашла рациональные оправдания тому, что ей пришлось так поступить.

Однако когда она выяснила, что такой способностью не обладает никто из людей, она вдруг задумалась, не могут ли ее чувства быть подтверждением одной из фантастических теорий о древесных котах. Несмотря на то что их способность сопереживать была принята как данность в течение веков, никто не мог объяснить, как она осуществляется – или как это самое восприятие может служить средством связи с другим котом, а не с человеком. Древесные коты, очевидно, имели намного более сложную связь друг с другом, но традиционная наука утверждала, что это – лишь вариант их связи с людьми. Однако такое заключение всегда казалось Хонор неестественным. Даже сейчас об общественном устройстве племени древесных котов в дикой природе было известно очень немного, и мало кто из не-сфинксианцев понимал, что коты используют людей в качестве своего инструмента.

А Хонор испытала это на себе. Она поняла это еще ребенком, сопровождая Нимица к его родному племени. Об этом не знали даже ее родители – их бы трижды хватил удар, узнай они, что одиннадцатилетняя Хонор забредала в дикие уголки Медных гор в сопровождении одного только древесного кота! – но она всегда с радостью совершала такие путешествия.