Крен переводил дух, в горле у него что-то хлюпало, как у кита, который, играя, проталкивает воздух через решетку уса. Голос у него был густой и сдавленный, будто доносился с вершины высокой горы; говорил он на старом отчетливом, рубленом ютландском диалекте, на котором уже больше не говорят.

Когда Крен играл — а теперь он брал скрипку лишь изредка, — это было удивительное зрелище: он быстро настраивал скрипку, приладив ее к верхушке своей ладьи, прижимал ее подбородком и тут же начинал играть старинные, удивительно стремительные крестьянские гопвальсы и риле; его смычок плясал по струнам, выписывая кренделя и каскады, воскрешая пыл былых деревенских пирушек; казалось, будто он сидит со скрипкой на коленях, его ужасно толстые пальцы едва двигались, и можно было подумать, что он выдавливает музыку из шеи скрипки. Когда он играл, его дочь Карен становилась еще красивее, она забывала обо всем на свете и стояла, прислонившись к стене, не сводя с отца нежного взора.

Семья у Музыканта была прекрасная, в доме всегда царила чистота и приятно пахло, на стенах висела начищенная до блеска медная посуда — все, как было у крестьян с незапамятных времен; вероятно, это унаследованное им от предков благополучие и было причиной того, что к нему шли за советом; и под конец он стал человеком, которому доверяли самое сокровенное и в жизни, и в смерти. Причиной абсолютного доверия, которое ему оказывали, была прежде всего его правдивость, смелость, с которой он подходил к сути вещей без обиняков, не взирая на то, с кем имел дело; Музыкант говорил всем «ты», как король. Однажды я был свидетелем яркого проявления его удивительного обращения с людьми; я помню эту сцену, словно видел ее вчера. Музыкант вышел из своей комнатушки вместе с женщиной, пришедшей к нему за советом; провожая ее до дверей, он сказал:

— Иди-ка домой, матушка, не жить тебе, у тебя рак во чреве. И женщина пошла, не оборачиваясь, закутанная в черное до самого подбородка. Казалось, сама смерть прокралась из дверей. Это был окончательный приговор.

Свидетельством его непогрешимости может служить также одна забавная история. Однажды семья из Саллинга привезла к нему молоденькую дочь, лет семнадцати; странные симптомы вызывали опасение за ее здоровье.

— У нее будет младенец, — сказал Музыкант, — как только родит, разом выздоровеет.

С этим они и поехали назад в Саллинг, покраснев так, что уши горели.

Мне помнится, в последний раз я видел Крена-музыканта зимним воскресным днем, он стоял в преддверии церкви рядом с местной знатью — уездным старостой и прочим начальством, людьми из старых знатных семей; после мне пришло на ум, что богатые крестьяне собирались прежде возле церкви, даже когда не было богослужения. На церковном холме был когда-то старый королевский двор, где собирался народ; кучка людей, столпившихся в преддверии церкви, казалось, была слита воедино, тут шел оживленный разговор, но о чем толковали, посторонним слышно не было; больше всех говорил Музыкант, его фигура возвышалась посреди толпы, словно башня.

На нем был синий сюртук домотканого сукна, сшитый по моде начала прошлого века, клетчатый шейный платок, на мощной голове красовалась шапка с козырьком. В руке он держал дубовую трость, такие в ту пору были в моде, но после я их никогда не видел, нижняя часть палки — толстая, как дубина, — была украшена резьбой и узором из латунных гвоздиков; палка была с набалдашником, без дугообразной ручки, длиннее, чем нынешние стеки, она напоминала трости времен Хольберга или средневековые копья.

Мне думается, что если очутиться мысленно при дворе, где люди собирались в поздний период каменного века, если тогда был королевский двор, то можно было бы увидеть среди собравшихся великанов одного, вооруженного боевым топором, который после и нашли в земле.