Вероятно, как и в случае со шкловским учителем Лжедмитрием II, Лубе его роль, видимо, была навязана. Поляки привезли в Москву и выдали Лубу русским, но посадили под арест игумена Афанасия. Спасая игумена, московские власти помиловали «вора» и вернули как польского шляхтича королевским послам.

Поездка в Москву убедила молодого человека в собственной значительности. Будучи отпущен на родину, он в Минске называл себя «царевичем», говорил, что его посылали в Москву для осведомления и сам царь признал его сыном «Дмитрия».

На этом история самозванцев не кончилась. Триумфальная встреча останков царя Василия в России произвела глубокое впечатление на Руси и за рубежом. Отзвуком, возможно, было появление в Польше еще одного «царевича», выдававшего себя за сына Василия Шуйского. Он объявился неподалеку от Самбора в январе 1639 года и жил с неделю у попа в работниках. Поп увидел на спине у него «герб, по русски пятно» и отвел к архимандриту, а тот переправил к подскарбию Даниловичу, которому «вор» открыл свое имя – царевич Семен Васильевич Шуйский. Доказательством царского происхождения было пятно на спине.

Семен утверждал, что попал в плен к казакам, когда его отца везли в плен в Польшу. Подскарбий объявил о «царевиче» шляхте, и вся Речь Посполитая якобы велела «вора» беречь, давать деньги на корм и на платье. Подскарбий определил претендента в монастырь для научения русской грамоте и языку.

Смертельный враг царя Василия, король велел тайно умертвить пленника, чтобы не допустить возрождения его династии. Покровительствовать царевичу у него не было никаких оснований. В конце концов за ненадобностью власти прогнали самозванца со двора взашей.

Много позже другой самозванец принял имя Ивана Шуйского, но был выдан московитам герцогом Голштинским и казнен.

КРЕПОСТНИЧЕСТВО

По мере того как страна преодолевала разруху, население возвращалось на старые, насиженные места, кто с окраин, кто из плена. В годы Смуты законы о холопах и беглых крестьянах не были отменены, но и не исполнялись. После Смуты холопы и крестьяне, возвращавшиеся домой, вновь попадали в зависимость от господ. Современники живо чувствовали опасность, связанную с возрождением крепостного режима в государстве, «людие же начаша оставшаяся собиратися в Руси по градом…и начаша населятися; они же окаянии (господа), аки волцы тяжци восхитающе, емляху их к себе, понеже страх Божий преобидиша и забыта свое прежнее безвремяние и наказание, что над ними Господь за их насильство сотвори, от своих раб разорени быша».

Безвременье сопровождалось разорением деревни. Раздача государственных и дворцовых земель дворянам, широко практиковавшаяся в начале царствования Михаила Романова, усугубила бедствие. Земли, ранее находившиеся в относительно благополучном состоянии, пришли в упадок. По мере разорения пашенных крестьян росла численность бобылей.

Опасаясь растерять оставшихся у них в имениях крестьян, дворяне, пережившие Смуту, избегали повышать крестьянские оброки и увеличивать барщинные повинности. Царские подати были столь же разорительны для деревни, как и боярские оброки.

Низшее дворянство на протяжении длительного времени домогалось продления и даже отмены «урочных лет». В трудной ситуации царь Василий решился продлить срок сыска беглых крестьян до пятнадцати лет. Подобная мера, по мысли законодателя, должна была сплотить дворянство вокруг трона и положить конец гражданской войне. Расчеты царя Василия оправдались лишь отчасти, и Романовым следовало учесть урок.

В начале царствования Михаила бояре сохранили пятилетние «урочные годы». Исключение было сделано лишь для Троице Сергиева монастыря. Братия обители отразила нападение войск Сапеги, а позже оказала неоценимую помощь земским ополчениям.