– Может, потом заскочим в магазин?

– Легко, – отзывается Кирстен. – А что тебе нужно?

Я улыбаюсь.

– Краска для волос. Надоело быть блондинкой.

В одном газеты едины, Лена: Ясмин Г. выжила. И я начинаю понемногу верить в это.

Маттиас

Стоит погожий октябрьский день, как с картинки. Погода еще теплая. По воздуху разливается золотистый свет, и деревья собирают последние силы перед наступлением холодов, чтобы показать всю красоту своих пестрых нарядов. Так говорит Карин. Отличный день для прогулки, добавляет она, не желая сдаваться.

При этом мы оба знаем, что и сегодня я не выйду из дома. Я сижу за столом напротив нее. На тарелке передо мной лежит печенье, но есть не хочется. На мне пижама, темно-синий махровый халат и домашние тапочки. Я не брился и не расчесывался. Как вчера. И позавчера. Как и во все дни за последние недели, в течение которых я занят лишь тем, что брожу по дому. Изредка прерываясь, чтобы отдохнуть или впихнуть в себя пару безвкусных кусков за столом. Вздремнуть на диване или предаться раздумьям в старой комнате Лены. Там снова пустота. Как и во мне самом. Ханну увезли. Обратно в реабилитационный центр. Фрау Хамштедт говорит, что терапия дает результаты. Теперь, когда стали известны все подробности, можно комплексно подойти к проблеме. Йонатан тоже делает успехи. Карин сказала, что в последний визит он был в прекрасном настроении. И уже зовет ее бабушкой.

– Еще чаю? – спрашивает она и улыбается.

Я мотаю головой, отодвигаю тарелку. Предупреждаю, что буду в комнате Лены, если понадоблюсь. Карин молча провожает меня взглядом.

Вчера звонил Герд. Они взяли отпечатки с двух писем, которые передала им Ясмин Грасс, и, конечно же, отпечатки оказались моими. Герд сказал, что сделает все возможное. Как-никак это уже второе обвинение против меня. Даже если Ясмин Грасс откажется от своих обвинений – а она откажется, – я препятствовал расследованию, и этого не отменить. Наказание предусматривает девяносто часов исправительных работ, добавил Герд. И со вздохом:

– Маттиас, ну зачем?

Я тоже вздохнул. И только. Мне нечего было сказать. Я считал, что Ясмин Грасс что-то скрывает. Думал, письма помогут развязать ей язык. Немного напугать. Напомнить ей о Лене, ведь она заслуживала правды. Впрочем, возможно, я и вовсе не думал. Снова поддался слепой ярости, снова повел себя как тупой осел, каким и был всегда. Я бросал письма в ящик Ясмин Грасс по пути в реабилитационный центр. Герд интересовался, откуда у меня ее адрес. Я усмехнулся в трубку. Ах, наивный старина Герд! Теперь кто угодно может узнать любой адрес, достаточно сделать пару кликов в интернете.

– Проще от этого не стало, Маттиас.

Да, я безнадежен и знаю это.

– Ну теперь все позади, – сказал Герд на прощание. – Может, нам стоит как-нибудь съездить порыбачить. Как раньше. Помнишь?

Я ответил:

– Да, может быть, – и добавил: – Удачи, Герд.

Теперь все позади.

Вхожу в комнату Лены. Кровать застелена, стул аккуратно придвинут к столу. На подоконнике – два горшка с орхидеями, за которыми заботливо ухаживает Карин.

Все позади, и следовало бы обрести покой.

Я опускаюсь на кровать Лены. Надо мной звездное небо.

4842 дня.

Ровно столько я искал свою дочь, искал ответы и был уверен, что обрету покой, если узнаю хоть что-то.

4842 дня, которые в итоге уложились в рассказ на десять минут.