«Суворов получил Высочайшее повеление возвратиться в Россию и, читая в будущем, произнес: "Я бил французов, но не добил. Париж — мой пункт — беда Европе!"»

Как видно, несмотря на изменение политических конъюнктур, отношение Александра Васильевича к Франции не изменилось — он понимал, что Республика принесет Европе еще немало бед. Однако в сложившихся условиях русским войскам следовало вернуться на родину.

«Удаление русской армии поразило как громом австрийцев, и они употребляли все усилия, чтобы изменить решение Павла I, но их старания оказались бесполезными. Да и сам Суворов не хотел уже иметь никакого дела с союзниками, которым более соответствовало название изменников».

«Австрийский кабинет… вознамерился прислать князя Эстергази в главную квартиру, в Аугсбург, как особу, которой великий князь оказывал милости. Инструкция князя Эстергази состояла в том, чтобы склонить его высочество быть посредником между двумя императорами… Князь Эстергази привез от императора Франца две ленты военного ордена Марии Терезии: одну великому князю, а другую князю Суворову; два ордена на шею: князю Багратиону и Милорадовичу, и несколько орденов в петлицу, которые предоставлено было генералиссимусу возложить по его усмотрению».

«При выступлении своем из Швейцарии в Богемию Суворов назначил Милорадовича дежурным генералом армии, и с тех пор он был всегдашним собеседником героя. Благодарность к нему Милорадович сохранил на всю свою жизнь. Суворов был кумир его».

Думается, Суворов полюбил этого молодого генерала не только по причине дружбы с его отцом. «Будучи сам отважен до безрассудства, Суворов ценил это качество и в других. Генералы Дерфельден, Багратион, Милорадович и Кутузов были для него лучшими друзьями; всякий подвиг храбрости находил в Суворове первого и наиболее справедливого ценителя. При этом он не знал никакого различия в национальностях. С особенным уважением и любовью он относился к генералу Милорадовичу, которому даже подарил свой миниатюрный портрет, сделанный искусным итальянским живописцем; известно, что даже коронованные особы с трудом выпрашивали его портреты». «Суворов всегда отличал Милорадовича. В знак особенного благоволения Суворов подарил ему портрет в самом малом виде. Милорадович вставил его в перстень и на четырех сторонах его написал: "быстрота, штыки, победа, ура!" — всю тактику великого наставника своего. Суворов, увидя перстень этот, сказал: "Должно бы еще прибавить пятое слово: натиск, между штыки и победа, тогда тактика моя совершенно бы содержалась в этих пяти словах"».

Русская армия отправилась в обратный путь.

«— Когда мы, — рассказывал Милорадович на обеде во дворце, в присутствии самого императора Александра I, — возвращались из Италии, то остановились в Праге; я был при Суворове дежурным генералом и должен был с ним всегда ездить в карете на обеды и вечеринки. Фельдмаршал имел небольшой круг знакомых, где по вечерам собиралось много молодых девушек; играли в жгуты, и Суворов изо всей мочи бивал их, за то и они ему платили той же монетой. За обедом он приказывал мне говорить в то время, когда он кушал, и продолжать начатую им речь. Однажды он рассказывал, как сорок лет тому назад стоял в Полтаве; вдруг ему подали кушанье, и он замолчал. Я сначала не знал, что говорить о полтавском его пребывании, но, вспомня, что в старые годы жила там старуха Кочубей, сказал:

— Его светлость, тогда страстно влюбленный в госпожу Кочубей, проводил у нее все вечера.

— Браво, браво! — воскликнул на это Суворов». «Памятен еще всем, служившим в Итальянском походе, тот великолепный и единственный пир, который дал Милорадович отцу войска и своему благодетелю в Праге, в Богемии. Суворов называл этот пир Лукулловым. На другой день после того обеда, говоря о пышности великолепия угощения, спросил он: "Есть ли в свете хотя один государь, который мог бы обогатить Милорадовича? Нет! У храброго нашего друга деньги, как сор, которые он беспрестанно из горницы выметает"».