Темные глаза Хадави сузились. Всматриваясь в лицо детектива, он пытался прочесть на нем, какой скрытый смысл он вкладывает в свой вопрос. Затем, недоуменно пожав плечами, сказал:

– Как мне помнится, доктор Шелтон интересовался содержанием калия. Остальные тесты заказывал доктор Хатнер.

Докерти кивком головы отправил патологоанатома на место, одновременно тихо проговорив.

– Спасибо. – После этого он обвел взглядом зал и, не глядя в сторону Дэвида, сказал:

– Доктор Шелтон?

Ховард Ким протянул свою ручищу и ободряюще хлопнул Дэвида по спине, когда тот прошел мимо гиганта, направляясь к проходу. Дэвид, конечно, слышал об анормальных анализах крови; до него даже докатились слухи, распространявшиеся со скоростью огня по больнице о том, что проводится полицейское расследование. Хотя доктор Армстронг не сказала ему, что он будет вызван для дачи показаний, Дэвид ничуть не удивился, когда детектив назвал его фамилию.

Докерти улыбнулся, крепко пожал ему руку и, указав на место, освобожденное Хадави, принялся монотонным голосом расспрашивать о событиях, предшествовавших остановке сердца у Шарлотты Томас. Постепенно речь Дэвида потекла связно и плавно. Докерти умел разговорить людей. Вскоре Дэвид давал показания взъерошенному лейтенанту совершенно непринужденно, как если бы они сидели в баре. Затем, не меняя тона разговора, Докерти сказал:

– Как я понял, доктор Шелтон, незадолго до того, как вы обнаружили отсутствие пульса и дыхания у миссис Томас, у вас произошел разговор о ней и о серьезно больных пациентах вообще с доктором Армстронг и с сестрами, а именно... – он посмотрел на записи... – сестрами Эджерли, Гоулд и Билл. Не могли бы вы передать нам содержание этого разговора?

Прошло пять секунд, десять, пятнадцать... Дэвид словно онемел. Этот вопрос никак не вписывался в схему допроса. В нем не было смысла... если только... Он принялся судорожно искать скрытый смысл вопроса Докерти к Хадави относительно того, кто из врачей на самом деле просил о проведении теста, который установил высокий уровень морфина в крови. Смутное ощущение страха, столь неопределенное и почти мимолетное, который он испытал в ту ночь, в отделении Юг-4, возросло стократно. В висках застучало, а руки налились тяжестью. Боже праведный! он подозревает меня! Он подозревает меня!

В этот момент он заметил, что от доброжелательного взгляда Докерти не осталось и следа, и теперь стальные глаза, не отрываясь смотрят на него, оценивают, изучают, стараются проникнуть в самую душу... Дэвид знал, что он долго молчит... слишком долго не отвечает на поставленный вопрос. Глубоко вздохнув, он постарался отогнать от себя тревожные мысли. Остынь, приказал он самому себе, и не делай из всего трагедии. Просто расскажи этому человеку то, что известно тебе.

– Доктор Шелтон, вы помните тот инцидент, о котором я спрашиваю вас? – В подчеркнуто вежливом тоне Докерти сквозило раздражение.

Еще ничего не сказав, Дэвид понял, что его речь будет путанной и скомканной. Так оно и вышло. После ряда "э..." и "а..." он, наконец, произнес:

– Я просто сказал им... что к больному, который так сильно страдает и лишен шансов на выживание вследствие своей болезни можно... можно применить лечение, связанное... с некоторой умеренностью. В особенности, если терапия... особенно болезненна или... негуманна... как, например, дыхательный аппарат. – Он подавил желание сказать больше, старательно избегая панических слов, которые сами собой вырываются из горла, когда пытаешься оправдаться.