— Черт возьми, бек, — заговорил он на эмоциональном подъеме, — разве можно так пугать тех, кто тебя любит! Когда я увидел подлую съемку, сознание потерял. Пришлось «скорую» вызывать. Еле откачали. Спроси у Елены Георгиевны, она подтвердит. И ведь понимал, что туфта, а шибануло наповал. Объясни, брат, зачем понадобилось это представление?

— Так надо, — буркнул Музурбек. — Время от времени мы умираем, потом возвращаемся обратно. Гяуры паникуют.

— Должен заметить, — засмеялся Трихополов, — пробрало даже моих щелкоперов. Уж они-то каждый труп обсасывают до косточки, а тут купились. Звонит этот, из вечерних новостей, который под интеллектуала натаскан, голосишко срывается: «Правда ли, босс? Правда ли, что с Музурбеком несчастье?» А что отвечу, когда сам не в курсе. Особенно впечатляла голова под мышкой. Очень натурально. Комбинированная съемка, да? Небось, парни с Би-эс-эн сварганили?

— Зачем комбинированный? — напыжился Музурбек. — Все по правде. Загримировали одного камикадзе, он и побежал. Двести баксов ему отвалили.

— А голова чья же?

— Голова его собственный. Чей же еще?

Суть предмета, как часто бывало в разговорах с абреком, начала ускользать от понимания Трихополова, и он обрадовался, когда Елена Георгиевна подоспела с подносом: кофе, коньяк, шоколад, лимоны. Музурбек симпатизировал интеллигентной секретарше, владеющей тремя языками, компьютером и приемами джиу-джитсу, нежно поглаживал ее пышный круп, пока накрывала на стол. Привычно пошутил:

— Ох какой лошадка приятныйЯнь. Хочешь в гарем, Елена? Платить больше буду, чем Илюша платит.

Секретарша жеманно, с тоской глядя на хозяина, покрутила бедрами, чтобы угодить капризному горцу.

— Я хоть завтра, досточтимый бек, да боязно немного.

— Чего боишься, Лена?

— Вдруг разонравлюсь? У вас, говорят, порядки больно строгие. Чуть женщина провинилась, ее свиньям на корм.

— Врут мерзавцы! — Музурбек бешено сверкнул очами. — Дикарей из нас делают. У нас к женщине отношение культурное, уважительное. Зачем свиньям? Если нашкодит, шашлык делаем, сами кушаем, а?! — и раскатисто захохотал, довольный шуткой.

Выпили за свободу Ичкерии и сразу по второй за смерть всем гяурам. По западному обычаю никто не закусывал, лишь Трихополов пожевал дольку лимона, чтобы предупредить изжогу. Проклинал горца за то, что пришлось неурочно пить. Вслух задал положенные вопросы о благополучии, о здоровье близких, ответы получил обнадеживающие. Музурбек со своими родичами и домочадцами собирался жить и процветать не меньше ста лет начиная с сегодняшнего дня. Со своей стороны, гость поинтересовался, все ли ладно у Трихополова. Илья Борисович сказал, что жаловаться не на что, если не считать внезапной кончины двоюродной племянницы, которая отправилась в кругосветный круиз, на теплоходе объелась печеными миногами и к утру, неожиданно для всех отдала Богу душу. Услышав про смерть незнакомой молодой женщины, Музурбек пришел в неописуемое расстройство. Воздел руки к небу и скорбно проревел:

— Как же так, Илюша?! Разве нельзя спасти? Илюша, как же так!

Молчаливые телохранители тоже соболезнующе зацокали языками, будто орешки кололи.

— Ничего не поделаешь, бек, — горестно поник Трихополов, припомня утрату. — Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Наследницей была. Ни в чем не нуждалась — и такая нелепость… Кофе, Музурбек?

Эти слова по каким-то лишь ему ведомым признакам горец посчитал знаком к настоящему разговору. Повел глазами на охранников, и один из них принес от дверей сумку-плащевку со множеством нарядных наклеек. Когда горцы появились, Трихополов еще подумал, что за гостинец у них в этой сумке? Но через секунду понял, что все равно ни за что не угадал бы.