— Для вас, конечно, тут не было ничего особенного, — засмеялся Бертрам. — Вы, наверно, проделали уже с дюжину таких подвигов и проделаете еще дюжину, когда попадете опять в свои пустыни и девственные леса. Кстати, кажется, и господин Зоннек вспомнил сегодня Африку; вообще, у него нет привычки держать смертоносное оружие между мирными бумагами.

Он шутливо указал на письменный стол, на котором блестело дуло превосходного пистолета, очевидно, старинной работы; он лежал на рукописи начатого Зоннеком сочинения на виду, так что каждому бросался в глаза.

— Это подарок Рейнгарду на прощанье, — спокойно объявил Зоннек. — Я купил этот пистолет в Каире несколько лет тому назад. Прекрасная арабская работа, не правда ли?

— Удивительная! — сказал доктор, любуясь рукояткой с художественно исполненной чеканкой. — В таких вещах восточные мастера — искусники.

— Это, действительно, чудесный подарок. Благодарю тебя, Лотарь, — сказал Эрвальд, протягивая руку к пистолету, но Лотарь, показывавший его доктору, не дал его.

— Я еще посмотрю его и почищу, — заметил он. — Пистолет несколько лет не был в употреблении. Я принесу его тебе вечером.

— Смотрите, с таким старинным оружием надо быть поосторожнее, — предостерег его Бертрам. — Надеюсь, он не заряжен?

— Разумеется, — совершенно спокойно ответил Зоннек. — Что это вам пришло в голову, доктор? Право, я умею обращаться с оружием.

С этими словами он спрятал пистолет в ящик письменного стола. Доктор стал прощаться; он собирался к леди Марвуд взглянуть на Перси.

Друзья остались одни.

— Я встретил по пути Гартлея, — заговорил Рейнгард. — Он шел от тебя и направлялся к Зинаиде. Ты говорил с ним о ее делах?

— Да. Марвуд не оставил завещания; ведь он был еще во цвете лет. Таким образом, не существует никаких распоряжений, которые ограничивали бы материнские права Зинаиды; напротив, в силу входит брачный контракт; он закрепляет за ней крупную вдовью часть. Родовые поместья переходят, разумеется, к сыну. Гартлей, как ближайший друг покойного, принимает на себя опеку вместе с одним из Марвудов, если Зинаида не будет ничего иметь против этого.

— Едва ли она станет возражать; Гартлей никогда не относился к ней враждебно, а, наоборот, старался играть роль примирителя.

— Во всяком случае, он не станет препятствовать ей при воспитании сына. Марвуд тоже не будет вмешиваться, если Зинаида согласится проводить с сыном ежегодно несколько месяцев в его английских поместьях, но на эту жертву она не может не согласиться; Перси родился в Англии и не должен становиться чужим своей родине.

— Конечно, — согласился Эрвальд. — Главное то, что мать одна имеет теперь права на ребенка. Как кстати вмешалась благодетельная судьба! Зинаида была готова лишить себя жизни, и Бог знает, чем бы это кончилось. Ребенок возвратил ей веру в жизнь, в счастье. С тех пор, как я увидел ее у постели Перси, я уже не боюсь за нее.

Зоннек пытливо посмотрел на него.

— Вы разошлись, я знаю. Это к лучшему. Было время, когда я желал вашего брака и думал, что вы будете счастливы друг с другом; это была ошибка; Зинаида никогда не примирилась бы с твоим призванием, она старалась бы удержать тебя при себе и мучила бы и себя, и тебя во время твоих путешествий своим страхом за тебя. Тебе нужна жена сильная духом, которая не жаловалась бы, не приходила бы в отчаяние, зная, что ты в опасности, а в случае нужды и делила бы ее с тобой.

— Что это тебе пришло в голову? — спросил Рейнгард с недоумением. — Я никогда не думал о женитьбе, а теперь, когда уезжаю опять на годы, о ней и подавно не может быть речи.