– В город за кислой капустой.

– Повезли, повезли, много намедни капусты везли. Хорошее дело, запасайтесь. Путь вам счастливый, а деревья оставляются для обсеменения, и больше ничего.

Мысли о высоких деревьях на случай при озими для обсеменения запущенной земли хватило Алпатову до самого города, до открытых дверей ПРОДКОМА, куда всегда валом валит народ, не обтирая ног, и оттого с улицы сюда переход незаметный, из грязи в грязь, прямо в хвост.

– Тут выдают кислую капусту?

– Кому как, вы кто будете?

– Школьный работник.

– Шкрабам, кажется, не выдают.

– Будет врать, намедни Понтюшкин получил.

– Ну, так получите.

– Не зевай, не зевай, подходи! – толкают Алпатова. А подходить-то и страшно: заведующий отделом кислой капусты раньше был дьяконом, вдруг в пьяном виде разодрал на себе рясу, про это в газете написали, прославили, дьякон стал революционером, обрился лет под сорок, напялил на себя френч, штаны галифе – страшно смотреть стало на прежнего дьякона.

– Шкраб? – спросил дьякон.

– Школьный работник.

– Городской?

– Сельский.

– Сельским шкрабам капуста не выдается.

– Вот удостоверение: у меня нет огорода.

– Сельским шкрабам капуста не выдается.

– А как же Понтюшкпн получил?

– Сельским шкрабам капуста не выдается.

И потом в хвосте разговор сочувственный:

– Ну вот, я же вам говорил, что шкрабам капуста не выдается.

– А как же Понтюшкин?

– Мало ли что, Понтюшкин, может, бутылку самогонки принес.

– Какая у того самогонка!

– Да вы не жалейте, скверная капуста, с водой и вонючая, попробуйте, может, овса дадут.

«Врут все, – подумал Алпатов, – зачем-то утешают», – но ему нравилась эта черта в народе, когда почему-то иногда возникает сочувствие и всем миром, кто как может, начинают ободрять и поднимать, – нужно попробовать достать бумагу на кислую капусту в отделе народного образования. И пошел туда, сокращая путь, в калитку одного полуразрушенного постоем войск дома через пустырь.

– Мусье! Пожалуйста, затворите калитку, – крикнула ему с другого конца пустыря от выходной калитки известная всем тут бывшая помещица, пасущая теперь тут двух своих коз.

– Мадам! – просила она, когда Алпатов был на середине пустыря.

– Мусье! – когда он был у выходной калитки.

И потом каждому, кто затворял калитку и достигал ее:

– Мерси!

И так весь день без всякого раздражения просит, смотрит за козами и притом еще вяжет чулки для кого-то.

«Наверно,своим маленьким внукам», – подумал Алпатов и заглянул в лицо старой женщины: лицо было бодрое, человека, вполне занятого и в чем-то уверенного.

– Богатая была? – спросил Алпатов какого-то мусье с перевязанной окровавленной тряпкой ладонью.

– И какая еще! – ответил мусье. – А вот, смотрите, со всеми ласково, вежливо обходится.

– Что же это у вас такое? – спросил Алпатов, указывая на руку.

– Дверью палец раздавили: был на железной дороге, весь день не ел, постучался к будочнику, не поставит ли, как раньше бывало, самовар. А он дверь отворил, раз! – меня в грудь кулаком и хлоп дверью: палец и раздавил. И откуда это злость такая?

– Ну, не все же злы, вот видите: не зла же эта старая женщина.